Последняя строка была короче остальных: «Если это ваш порядок, скажите прямо, кому отдать комнату».

Я положил письмо рядом с протоколом.

— Петров где?

— На участке. Утром его начальник собирает совещание с двумя сотрудниками Особого отдела.

— Военный прокурор протокол видел?

— Его человек доставил пакет запечатанным.

Поскрёбышев развернул копию складской ведомости по германским станкам. В январе переводчик внешнеторговой конторы Курбатов получал на складе технические паспорта и акты заводского восстановления. В графе допуска стоял тот же номер: 74318.

— Временный пропуск завода тоже 74318? — спросил я.

— Нет. Заводской шёл следующим номером из другой книжки. Этот записан у Клавдии как номер удостоверения переводчика. На складе Курбатов предъявлял его трижды.

— Кто подтвердил личность?

— Начальник складского участка. После опечатывания склада он исчез. Курбатов продолжает работать.

— Где?

— Во внешнеторговом объединении. Германское оборудование, станки, запасные части. Немецкий язык.

Поскрёбышев подвинул ко мне регистрационную карточку. Фотографии не было.

— Петров видел Курбатова?

— Говорит, что видел человека, назвавшегося Мельниковым. Настоящую фамилию пока не сообщил.

Я ещё раз прочитал новый протокол Клавдии. В нём Сомов не просто встречался с переводчиком. Он передавал ему расчёты «по группе технического курса». Точно так же Особый отдел назвал людей Тухачевского в карточках: «группа Т.». Не механизированная, не опытная, не ремонтная. Техническая.

В декабре такой группы не существовало. Приказ о её создании я подписал в апреле.

— Когда напечатан протокол?

— Уже посмотрел. Машинка из районного жилищного отдела. Её передали начальнику Петрова четвёртого апреля после обыска по другому делу. На старой машинке в отделении буква «д» была сломана, здесь целая.

— Значит, протокол напечатан не раньше апреля.

— Под декабрьской датой. Штамп отделения поставлен одиннадцатого декабря на чистый бланк или перенесён с другой бумаги. Эксперт разделит краску.

— А слова про группу?

— Вписаны теми же чернилами, что номер пропуска. Подпись начальника Петрова подлинная.

— Вызовите Петрова. Не через отделение.

Поскрёбышев снял трубку внутреннего телефона.

— Его уже ведут к начальнику.

— Заберите с улицы.

Он соединился с военным прокурором. Говорил меньше минуты.

Через четверть часа районное отделение сообщило, что участковый Петров самовольно оставил пост. Его начальник потребовал объявить розыск.

Поскрёбышев записал фамилию дежурного.

— Объявлять?

— Пусть объявляет. Найдём раньше.

Петрова привезли к вечеру. В кабинет он вошёл в шинели, хотя в приёмной было тепло. Фуражку держал обеими руками. На правом рукаве не хватало пуговицы.

Поскрёбышев закрыл дверь и остался возле неё.

— Протокол украли? — спросил я.

— Взял.

— Почему не отдали в декабре вместе с первым доносом?

— Его тогда не было.

— Откуда знаете?

— Шкаф обыскал весь. Этот лист появился потом.

— Когда?

— После того как Сомова нашли. Может, в январе. Начальник стал держать ящик запертым.

— Сегодня открыл.

Петров посмотрел на Поскрёбышева.

— Ключ оставил.

— Почему отправили протокол сюда?

— Начальник велел подписать объяснение. Там я один Сомова забрал, один повёз, один отдал. Он всё узнал после.

— Было иначе?

— Он дал машину. Он велел слушать Мельникова. Он обещал комнату.

— Комнату вы хотели.

— Хотел.

— Сомова отдали.

— Отдал.

Петров не опустил головы. Пальцы сильнее сжали козырёк фуражки.

— Тогда чем вы лучше начальника?

— Я знаю, где Мельников.

Поскрёбышев перестал писать.

— Фамилия.

— Сначала бумагу.

— Какую?

— Что меня до утра не возьмут.

— За что?

— Они найдут.

Я развернул к нему объяснение, изъятое людьми прокурора в отделении сразу после его исчезновения. Под строками стояли подписи двух свидетелей. Для Петрова оставалось пустое место.

— Уже нашли.

Он прочитал до конца.

— Начальника задержали? — спросил он.

— Нет.

— Значит, меня ищут не для разговора.

— Фамилия.

— Курбатов Николай Сергеевич. Переводчик. На Кузнецком живёт, комнату снимает у вдовы. Мельниковым назвался мне и Сомову. В подвале его Николаем Сергеевичем звали.

— Как нашли?

— Начальника пас.

— Когда?

— С февраля. Он дважды ходил к внешторговцам. В первый раз Курбатов вышел через другой подъезд. Во второй я дождался. Лицо то же.

— Почему молчали?

— Один Мельников мне ничего не даёт. Скажут, обознался. А протокол с фамилией даёт.

— Куда Курбатов едет?

Петров поднял глаза.

— Сегодня собирается. Утром хозяйка получила расчёт за комнату. Он велел принести автомобиль к девяти.

Поскрёбышев посмотрел на часы.

— Девять через сорок минут.

— Почему сразу не сказали?

— Потому что без бумаги меня посадят вместе с ним.

— Бумаги не будет.

Петров разжал пальцы. На козырьке остались две вмятины.

— Тогда чего вы хотите?

— Проверки. До дома Курбатова вас не задержит ни районное отделение, ни Особый отдел. Дальше — по результату.

— А если там не он?

— Вернётесь к военному прокурору и расскажете про Сомова ещё раз. Без обещаний комнаты.

Петров надел фуражку.

— Он.

— Поведёте группу.

— Людей Гая не брать.

— Вы распоряжаетесь составом?

Петров снял фуражку.

— Никак нет.

— Тогда запоминайте свой состав: военный прокурор, два сотрудника его охраны, Поскрёбышев и вы. Оружие получите у охраны. Курбатова брать живым. Квартиру опечатать. Бумаги не читать на месте.

— Начальник отделения?

— Останется на работе.

Петров провёл языком по губе.

— Предупредит.

— Телефон у него уже отключён.

Поскрёбышев открыл дверь.

— Машина внизу.

Петров вышел первым.

На столе осталась его неподписанная бумага. Я мог отправить его вслед за начальником и получить чистое дело с двумя виновными милиционерами. Вместо этого дал человеку, продавшему Сомова за комнату, оружие и адрес.

Петров заговорил только тогда, когда в объяснении осталось место для одной его подписи. Теперь он ехал впереди моей группы и показывал дорогу.

* * *

К дому на Кузнецком приехали двумя машинами. Большую оставили за углом. Петров повёл прокурора через двор, мимо прачечной и кухни. На чёрной лестнице пахло капустой, мылом и кошками.

Хозяйка Курбатова открыла после третьего стука. На ней была ночная кофта поверх платья.

— Николай Сергеевич дома? — спросил Петров.

— А вам кто нужен?

Он показал удостоверение.

— Уже уехал. Я так и знала, что с вещами нельзя без описи. Чемодан стену ободрал.

— Куда уехал?

— На вокзал.

— На какой?

— Казанский. Шофёру сказала. Я не глухая.

— Давно ушёл?

— Минут десять. Сначала один чемодан вынесли, потом второй. Печатную машинку бросил. Я сказала: забирайте свою железную дуру, мне за неё отвечать не велено. Он послал меня к чёрту.

— Где машинка?

— В комнате. На столе.

Прокурор вошёл внутрь. Петров остался в дверях. Комната была узкая, кровать занимала половину прохода. На письменном столе стояла машинка с раскрытой крышкой. В корзине лежали полосы копировальной бумаги и разорванный лист с немецкими словами.

Охранник поднял обрывок щипцами для угля.

— Брать?

— Всё опечатать, — сказал прокурор. — Сейчас только поезд.

В шкафу висела одна рабочая куртка. На полке остались пустой футляр от револьвера и коробка патронов. В ней не хватало шести.

Прокурор посмотрел на Петрова.

— Вооружён.

— В подвале тоже носил.

— Почему раньше не сказали?

— Тогда он не доставал.

Военный прокурор указал одному из охранников на дверь комнаты.