Я сказал, что рисунок можно принести, но Ворошилов сегодня пришёл отдыхать. Вася обещал не спорить о военном самолёте. По тому, как он прятал сложенный лист в рукав, было ясно, что обещание будет держаться до первой минуты.
Светлана выбрала стул у самого края ряда. Отсюда она видела дверь, через которую приносили чай, и могла выйти, не прося взрослых подвинуться. Я хотел усадить её рядом с собой, но она уже устроила на коленях маленькую подушку и сказала, что здесь ей удобнее. Я оставил её в покое.
В прежней жизни Орлова дочь умершего хозяина тела была фотографией в чужой книге. Здесь она поправляла подушку и выбирала, где сидеть. Такое различие нельзя было перенести в приказ.
Молотов вошёл с листком о прокате. О пластинке ему пока не говорили; он знал только о нарушении доставки. Я спросил, обязательно ли сегодня обсуждать дела. Он положил лист на пустой стул и сказал, что комиссия просит больше музыкальных комедий, а партийные работники требуют картин, в которых люди работают, а не поют.
— Пусть сперва досмотрят фильм, — сказал я. Молотов согласился оставить бумагу на стуле. Каганович услышал последние слова и возразил: — Зритель за билет платит. Не нужно ему показывать настроение каждого начальника, который дал деньги на плёнку. — Тогда отчего комиссия спрашивает вашего согласия? — поинтересовался Молотов. Каганович посмотрел на лист, но отвечать при детях не стал.
Ворошилов задержался возле Василия. Тот развернул рисунок самолёта, который обещал пока не показывать. Климент Ефремович не стал разбирать крылья. — Куда посадишь, если мотор встанет? — Вася нарисовал поперёк листа широкую полосу и написал «поле». Ворошилов указал на постройки в конце.
— Тут люди живут, — сказал Ворошилов. — Значит, зайду с другой стороны, — ответил Вася и провёл дугу над нарисованной дорогой. — А откуда ветер? — спросил Ворошилов. Вася закрыл рисунок ладонью и попросил минуту. Я заметил тот же упрямый нажим карандаша, с которым Сталин когда-то правил государственные бумаги. От этого сходства не требовалось делать приговор мальчику.
Механик предупредил, что начнут с короткого киножурнала, затем поставят «Весёлых ребят». Комедию уже показывали, но Светлана не видела её целиком. Он перечислил коробки, заметив, что одна прибыла позднее остальных и запечатана не такой бумажной полосой. Я велел ему не обсуждать доставку в зале.
До его будки оставалось несколько шагов, зато слышал нас каждый гость. Поскрёбышев вслед за механиком вышел в служебный коридор. Я увидел, как он передал охране записку с номером.
Когда погасили свет, Светлана убрала подушку с колен. На экране прошёл киножурнал: рабочие у станка, новые дома, зрители на трибуне. — Опять голос повторяет надпись, — сказал Молотов. — Людям велят читать и тут же читают за них. — Не в каждом зале успеют прочесть, — возразил Каганович.
— А смотреть когда? — спросил Ворошилов. — Человек на экране уже из цеха вышел, а диктор всё объясняет, куда он вошёл. Светлана приложила палец к губам. Трое взрослых замолчали, и кино продолжилось без их помощи.
Между журналом и комедией зажгли боковой свет. — Кто из них прав? — спросила Светлана. — Зал, если засмеётся раньше, чем диктор объяснит шутку, — ответил я. Каганович услышал: — Удобно рассуждать без прокатной сметы. — У вас смета на смех или на количество плёнок? — спросил я. Светлана улыбнулась. Я поймал себя на том, что отмечаю каждый спор со мной при ребёнке, словно люди вокруг разучились разговаривать свободно.
Музыка в комедии пошла сразу. На экране люди путали роли, бежали друг за другом, животные устраивали беспорядок там, где взрослые требовали строгого порядка. Светлана засмеялась первой, когда очередной уверенный человек не смог справиться с самым простым делом. Ворошилов сначала смотрел серьёзно.
Потом не удержался и рассмеялся так громко, что Вася повернулся: ему, очевидно, хотелось узнать, можно ли самому. Молотов следил не столько за шуткой, сколько за лицами тех, кто смотрел.
Каганович наклонился ко мне. — У них целый день никто ничего не делает. Героям можно ошибаться сколько угодно, и всё опять сойдёт с рук. — Вы хотите наказать героя до титров? — спросил я. Светлана услышала последнее: — А в кино тоже надо по расписанию работать?
Каганович подумал и ответил ей сам: — Если бы все работали по расписанию, кино снимали бы одни начальники. Она засмеялась, а он впервые перестал проверять мою реакцию после своей шутки.
Проектор остановился на середине танца. Звук оборвался первым, изображение задержалось и исчезло. Из будки попросили минуту: механик сообщил, что нужно проверить сцепление плёнки. Я поднялся, оставив гостей на местах, и сказал, что фильм продолжат. Вася спросил, нельзя ли при открытой двери увидеть аппарат. Я попросил показать ему устройство после сеанса. Сейчас туда никого, кроме механика и Поскрёбышева, не пускали.
Поскрёбышев встретил меня в служебном коридоре. Новая коробка лежала на столе у киномеханика, рядом с ножницами и склеенной лентой. По описи её приняли как замену повреждённого куска: доставщик принёс бумагу со студийной печатью, дежурный поставил время приёма. Но мастер, сравнив длину, обнаружил на катушке два лишних витка под внешним слоем. На плёнку они не похожи. Он прервал показ раньше, чем вставил замену в аппарат.
— Почему ждали до сеанса? — спросил я приёмщика. Тот показал утренний журнал: запасная коробка была заявлена заранее, саму вещь якобы довезли лишь час назад. В строке стояла подпись курьера, которого дежурный узнавал по прошлым показам. Я запретил трогать замок до прихода военного прокурора, но плёнку позволил отнести в будку.
Без подменённой части механик мог соединить два проверенных конца и продолжить фильм. Такое решение занимало несколько минут; присутствие важных зрителей не делало их зал камерой ожидания.
Пока мастер соединял фильм, ко мне вышел Сафонов. Он получил номер автомобиля и фамилию человека, принявшего коробку у ворот. Машину ещё держали неподалёку: по расписке доставка не завершалась до возврата тары.
Я велел задержать выдачу тары, взять двух людей прокуратуры и провести проверку при курьере. Другие входы кинодоставки закрыли моей подписью немедленно. Студии могли жаловаться, что в Кремле усложнили показ. Жалобы я предпочитал готовому ордеру на маршала.
В зале свет зажгли ровно настолько, чтобы не идти на ощупь. Василий уже показал рисунок Молотову. Тот выслушал его и спросил, сколько горючего возьмёт самолёт. Вася назвал число, взятое откуда-то с потолка. Молотов предложил посчитать вес вместе после фильма. Ребёнок явно надеялся, что разговор забудут; Молотов выглядел человеком, который действительно вспомнит.
Каганович хотел знать, вернут ли испорченную часть со студии или спишут. Я ответил, что смету узнаем утром. Этого хватило, чтобы на несколько минут они вернулись к обычной теме: можно ли расходовать деньги на второй оттиск уже снятой сцены.
Светлана следила за спором, словно это тоже было кино. Впервые за долгое время никто за столом не пытался решить её судьбу, определить, кого ей можно видеть и с кем ходить из комнаты в комнату.
Комедию возобновили. Тот, кто привёз коробку, ещё не мог знать, что мы заглянули под катушку: сеанс шёл, из здания не выводили гостей, у дверей стояли прежние люди. Сафонов по моей просьбе не надевал форму и не объявлял тревогу. В кинозале смеялись над следующей сценой. За стеной водитель ждал расписку на пустую жестяную тару.
Когда фильм закончился, дети собрались за чаем. Вася остановил меня у выхода. — Ты обещал показать аппарат после сеанса. — Завтра днём покажут. — Значит, когда говоришь «после», это может быть завтра? — уточнила Светлана. Я позвал Поскрёбышева и продиктовал время при обоих.
Секретарь записал, Василий заглянул ему в блокнот. Дети в этом доме быстро учились различать обещание и распоряжение. Завтра у проектора меня ждали свидетели, от которых не получится отделаться срочной папкой.
Молотов задержался после сеанса. — Люди час стоят за билетом. Сколько таких картин доезжает за пределы Москвы? — спросил он. Я не знал числа и не стал выдумывать. — Тогда считайте доставку, а не шутки. Когда у людей появится выбор, они сами решат, что смотреть. — Без политического просмотра? — уточнил Каганович, услышав конец. — Без комиссии, которая за зрителя решает, над чем ему смеяться, — ответил я. Молотов забрал оставленный на стуле лист: утром он даст расчёт копий и времени доставки. О чужом курьере при них не заговорили.
