Я спросил, как он вышел из здания после вызова караула. Петров ответил, что через окно канцелярии: там был первый этаж, а раму не закрывали из-за сломанной задвижки.

Ежов не посмотрел на него. Петров не имел права проводить такую проверку, лгать от имени прокуратуры и выносить номер секретной телеграммы. Он принёс результат тем же способом, которым аппарат Ягоды собирал свои дела: нарушил порядок, а потом положил полезную бумагу на стол.

— Кто дал вам номер телеграммы? — потребовал я. Петров указал на сотрудника комиссии Ежова. Тот получил номер из копии, присланной военной прокуратурой. За два дня новый канал уже начал делиться сведениями без разрешения, потому что каждый исполнитель хотел показать, что работает быстрее соседнего.

— Николай Иванович, ваш человек от работы отстранён. Все копии вернуть прокурору. Петрова из Кремля не выпускать, пока управление железнодорожной охраны не будет проверено.

— Разрешите использовать Петрова при опознании, — попросил Ежов. — Дежурный видел его и может уничтожить журнал до прихода комиссии. Я спросил, собрана ли группа. Комиссия уже ждала сигнала во дворе.

Он подготовил группу до доклада. Если бы сведения Петрова оказались ложью, Ежов просил бы разрешение начать проверку. Поскольку список совпал с телеграммой, во дворе уже сидели сотрудники и военный прокурор.

— Едете вместе. Управление не опечатывать целиком. Заберите журнал, корешки удостоверений и дежурного. Остальным оставить возможность звонить Ягоде.

Петров надел фуражку. У двери он задержался и спросил, можно ли считать его задержанным. Я велел пока считать себя понятым, который слишком много делает без понятых.

Он убрал руку от козырька и вышел за Ежовым. Через открытую дверь Поскрёбышев передал им записку для прокурора. Группа во дворе получила приказ входить через главный подъезд, не прятать машину и предъявить постановление каждому дежурному.

Я не собирался ловить управление тайным обыском. Мне требовалось, чтобы человек, поставивший подпись под телеграммой, узнал о проверке и сделал следующий ход. Следующий ход можно было увидеть. Молчание внутри опечатанного здания не давало ничего.

Ворошилов прибыл после заседания Совнаркома. Он прочёл фамилии троих и потребовал немедленно остановить состав на первой военной станции. Тухачевский вёз приказы по опытной группе, сведения о готовности дальневосточных частей и список заводских дефектов. Даже копии стоили больше, чем вся проверка железнодорожной охраны.

— Остановим поезд — признаем, что потеряли маршрут, — сказал я. — На следующей попытке они не полезут в вагон. Снимут рельс или испортят связь.

— А если Климов не получит отмену? — спросил Ворошилов. Я напомнил: прежний порядок запрещал менять охрану. Климент Ефремович указал на главное нарушение — капитан уже принял троих в служебный вагон.

Ворошилов развернул схему состава. Между служебным и штабным вагонами находился пассажирский вагон комиссии. Двери запирались изнутри, но на остановках сотрудники железнодорожной охраны имели право проверять пломбы и тормозные рукава. Настоящие удостоверения позволяли им ходить вдоль всего состава.

Я напомнил, что Михаил Николаевич сам просил не снимать пришедших сразу. Ворошилов ответил: фамилии уже получены. Я потребовал установить, кто отправил троих из Москвы. Климент Ефремович потребовал гарантировать, что Тухачевский доедет живым.

Ворошилов сложил схему. Он не стал повторять требование и попросил записать в приказе, что ответственность за продолжение движения беру на себя. Я написал резолюцию на копии телеграммы. Она защищала Климова и Тухачевского, но одновременно становилась доказательством, что я сознательно оставил троих в поезде.

— Если состав не ответит до следующей станции, остановим, — сказал Ворошилов. Я согласился при одном условии: остановку проведёт военный комендант, без людей железнодорожной охраны.

Поскрёбышев принёс ответ диспетчера. Поезд прошёл очередной узел без остановки: входной семафор открыли заранее, военный комендант не успел подняться на перрон. Фразу Климову передали через машиниста товарного состава, который должен был догнать специальный поезд на следующем разъезде.

— Сообщение отправили через машиниста чужого состава? — переспросил Ворошилов. Поскрёбышев ответил, что другой связи нет: радиостанция специального поезда молчит, а телеграф следующей станции занят распоряжениями об изменении пути.

Изменение пути мы не отдавали. Кто-то уже направлял состав с третьего маршрута на один из двух старых. Приказ объяснял перевод ремонтом моста и требовал вести поезд через северную линию после Свердловска.

Я приказал не отменять и это распоряжение. Вместо отмены Ворошилов отправил приказ местным частям проверить мост и выставить на обоих концах военные посты. Если ремонта не было, стрелку оставляли на прежнем пути. Если был, состав останавливался до прибытия прокурора.

Ворошилов спросил, собираюсь ли я проверять железную дорогу всей армией. Я ответил, что пока проверяем один мост. Климент Ефремович предупредил: на следующей станции появится второй. Тогда мы проверим, кто первым узнаёт о наших исправлениях.

До вечера из управления железнодорожной охраны поступили три звонка. Первый ушёл в НКВД, второй — начальнику дороги, третий — на квартиру сотрудника, фамилии которого не было в штатах управления. Комиссия Ежова задержала дежурного, но не остановила звонки.

Петров опознал Лыткина на корешке удостоверения. Кладовщик признал, что выдавал бланки по устному требованию начальника смены. Он не знал, для кого. За каждый уничтоженный пропуск получал новый акт с готовой подписью.

Ежов доложил из кабинета начальника управления. В сейфе лежал второй журнал, где номера удостоверений связывались с заданиями. Страницы за последнюю неделю вырвали. На корешке осталась часть слова: «спецсост…» и номер служебного вагона.

— Дежурный называет Лыткина исполнителем, — сказал Ежов. — Руководителя не знает. Разрешите забрать начальника управления до возвращения Ягоды.

Я запретил задерживать начальника управления. Его следовало оставить в кабинете и дать позвонить наркому. Ежов предупредил, что тот сообщит остальным. Именно это мне и требовалось: аппарат записи должен был показать, кого он станет спасать первым.

Ежов помолчал, затем сообщил, что аппарат для записи уже подключён. Он просил разрешение, когда действие было выполнено. Я не отменил его. Слишком удобный способ быстро становился единственным, а я уже пользовался им второй раз за день.

Ягода приехал после первого звонка начальника управления. Он вошёл с начальником секретариата и двумя папками. Поскрёбышев пропустил только наркома. Ягода положил папки на стол и дождался, пока я укажу на стул.

— В железнодорожной охране проводится проверка от вашего имени, товарищ Сталин. Моих сотрудников не уведомили.

Я ответил, что проверку проводит военная прокуратура, а Ежов присутствует как представитель партийного контроля. Ягода потребовал допустить его людей, потому что речь шла об удостоверениях НКВД. Я отказал: его журналы как раз и являлись предметом проверки.

Ягода открыл первую папку. В ней находилась копия приказа о включении трёх сотрудников в охрану специального состава. Подпись принадлежала заместителю начальника управления, санкция наркома отсутствовала. Основанием называлось распоряжение военного прокурора, которого прокурор не отдавал.

Ягода спросил, задержан ли заместитель начальника управления. Я ответил, что пока нет. Нарком попросил разрешения доставить подчинённого, пока тот не скрылся. Я уточнил, находится ли заместитель в здании НКВД.

Ягода посмотрел на начальника секретариата, оставшегося за дверью, и ответил, что заместитель утром отбыл на проверку линии. Маршрут командировки в папке отсутствовал.

Я спросил, кто сообщил ему, что проверка касается специального состава. Ягода сослался на начальника железнодорожной охраны, пожаловавшегося на вмешательство в работу управления. Состав тот не называл — передал только номер телеграммы.