Ягода занял место напротив меня. Стул ему предложил Молотов. Генрих Григорьевич сел, положил руки на колени и начал доклад без бумаги. Он снова назвал нападение иностранной провокацией, однако теперь признавал, что документы вышли из его управления.
Каганович первым спросил о последствиях для НКВД. Его интересовало не ранение Тухачевского, а возможность остановки пограничных управлений, лагерей и милиции. Он предложил дать Ягоде сутки, чтобы восстановить связь и представить виновных.
— За сутки он представит тех, кого назначит виновными, — сказал Ворошилов. — Настоящих сотрудников приняли в поезд по настоящей телеграмме. Один мой заместитель ранен, красноармеец лежит после операции. Какая ещё проверка вам нужна?
Ягода напомнил, что Тухачевский сознательно продолжил движение с вооружёнными людьми в составе. Каганович повернулся ко мне и спросил, было ли это согласовано. Я ответил, что приказ сохранить прежний караул и проверить старый код отдал лично.
— Значит, Тухачевский выполнял ваш замысел, — сказал Каганович. — Тогда нападение можно представить как ответ на проверку, о которой органы не знали. Получится, что мы сами создали столкновение между армией и НКВД.
— Столкновение создал тот, кто пришёл за Тухачевским с пистолетом, — ответил я. — Проверка только не позволила сделать это тихо и оформить утром как законное задержание.
Орджоникидзе потребовал объяснить, зачем сотрудникам железнодорожной охраны понадобился отдельный приказ по заместителю наркома обороны. Ягода снова сослался на подложную бумагу. Серго перебил его и спросил, почему подложные бумаги в НКВД исполняются быстрее настоящих.
Калинин снял очки и положил их на стол. Для формального снятия наркома требовалось решение государственных органов, а не только партийное указание. Он спросил, готов ли Ягода подать заявление, чтобы не оставлять несколько часов двойного управления.
— Я не вижу оснований для заявления, — ответил Ягода. — Вина подчинённых не доказывает вину наркома. Я предложил ему ещё раз не смешивать уголовную вину и способность управлять. Вопрос о приговоре никто не ставил.
Молотов прочёл две строки из ночного доклада НКВД. В нём исполнители назывались неизвестными, хотя фамилии находились в действующем командировочном списке. Доклад готовили уже после того, как секретариат Ягоды получил сообщение о Лыткине.
— Кто приказал скрыть фамилии? — спросил Молотов. Ягода ответил, что предварительный доклад не обязан содержать непроверенные сведения. Тогда Молотов спросил, почему непроверенным сочли список, но проверенным — иностранное происхождение нападения.
Андреев предложил отстранить Ягоду на время следствия, не решая вопрос окончательно. Каганович поддержал: временная мера сохраняла лицо органов и позволяла вернуть наркома, если его личное участие не подтвердится.
Я возразил. Временное отстранение означало, что весь аппарат будет ждать возвращения хозяина и выполнять распоряжения через прежние связи. Свидетели станут рассчитывать, кто победит через неделю, а архивы будут гореть в пользу того, кто ещё числится наркомом.
— Решение должно быть окончательным по должности и открытым по следствию, — сказал я. — Мы не объявляем Ягоду заговорщиком без доказательств. Мы объявляем, что после вооружённой операции его именем он больше не руководит НКВД.
Каганович спросил, кому тогда перейдёт ведомство. Вопрос прозвучал раньше голосования. Ежов поднял голову от папки, но ничего не сказал. Я ответил, что одному человеку НКВД сегодня не перейдёт.
Старший заместитель сохранял хозяйственное и текущее управление. Аресты по политическим делам требовали подписи прокурора. Кадровые перемещения проверяла Комиссия партийного контроля. Операции, затрагивающие армию, утверждались Совнаркомом и Наркоматом обороны.
Все телеграммы о задержаниях дублировались в прокуратуру, а журналы внутреннего секретариата снимались в двух копиях. Ни Ежов, ни военные, ни прокурор не получали ведомство целиком. Каждый получал возможность остановить другого и обязанность оставить след.
— Так управлять невозможно, — сказал Каганович. Я ответил, что постоянно так управлять действительно нельзя. На месяц этого хватит, чтобы принять архивы, установить каналы и выбрать нового наркома не из очереди у освободившейся двери.
Ежов попросил уточнить полномочия партийной комиссии. Он хотел иметь право немедленно отстранять сотрудников, скрывающих документы. Я разрешил отстранять от доступа к архиву, но запретил задерживать без прокурора. Полезность снова получила короткий поводок.
Ворошилов потребовал передать железнодорожную охрану на время проверки военным комендатурам. Я отказался отдавать армии целое управление. На участках движения специальных военных составов командовал военный комендант, в остальном служба продолжала работу под двойным контролем.
— После выстрелов вы всё ещё боитесь усилить армию, — сказал Ворошилов. — После выстрелов я боюсь отдать любой стороне слишком много, — ответил я. — Сегодня стреляли люди НКВД. Завтра приказ с настоящей печатью может появиться у военных.
Тухачевский оставался жив, и это уже меняло разговор. Ворошилов защищал его не из дружбы, Каганович видел в спасённом заместителе будущий центр силы, Ежов считал свободные кабинеты. Снятие Ягоды не уничтожало ни одного из этих интересов.
Молотов предложил голосовать сначала по должности, затем по временной схеме. Он назвал формулировку: освободить Ягоду от обязанностей народного комиссара внутренних дел в связи с утратой управления оперативным аппаратом и началом прокурорской проверки.
Ягода попросил слова до голосования. Он не оправдывался и не называл чужих фамилий. Он предупредил, что без единого руководителя региональные управления начнут прятать документы, искать новых покровителей и доказывать полезность быстрыми арестами.
— Это уже началось, — сказал я. — Поэтому вы и не получите сутки. Он посмотрел на Ежова, затем на Ворошилова. Будущих хозяев видел не только я. Разница была в том, что ни один из них сегодня не получал ключи целиком.
За снятие проголосовали Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев и я. Каганович после паузы поднял руку тоже. Он не стал защищать наркома, за которого пришлось бы отвечать после следующего выстрела.
Калинин записал решение для немедленного оформления через Президиум ЦИК. До выхода государственного постановления Ягода отстранялся от любых приказов по НКВД распоряжением Совнаркома. Молотов подписал лист прямо на заседании.
Ягода сидел неподвижно, пока секретарь собирал подписи. Когда лист дошёл до Кагановича, тот прочитал формулировку второй раз и подписал в самом низу. Ежову лист не передавали: он участвовал в проверке, но не решал судьбу наркома.
— Генрих Григорьевич, сдайте удостоверение, — сказал я. Ягода достал красную книжку из внутреннего кармана. Большой палец несколько секунд лежал на гербе, потом он протянул удостоверение Молотову.
— На стол, — остановил я. — Не человеку. Должности больше нет. Ягода положил книжку перед собой, но руку сразу не убрал. Поскрёбышев подошёл, дождался, пока пальцы разожмутся, и перенёс удостоверение ко мне.
Никакой исповеди не последовало. Ягода спросил, считается ли он арестованным. Я ответил, что до допроса прокурором он отправится на квартиру под государственной охраной, без телефона, посетителей и служебной переписки.
— Вы оставляете меня живым, чтобы проверить, кто станет искать встречи, — сказал он. Я не подтвердил и не опроверг. Человек без кабинета иногда сообщал о своей системе больше, чем нарком с полным портфелем.
Молотов потребовал сдать ключи от личного сейфа и назвать сотрудников, имевших доступ к секретариату. Ягода перечислил троих и предупредил, что часть архивов хранится по управлениям, поэтому один ключ ничего не откроет.
— Значит, комиссия начнёт с тех дверей, для которых ключа нет, — сказал я. — Если шкаф придётся ломать, акт подпишут прокурор, партийный контролёр и сотрудник НКВД. Ни одной комнаты без трёх фамилий.
