Предупреждение, ушедшее вечером в полк, выглядело скромно. Дежурному следовало придержать перевод одного командира до прибытия проверяющих. Человек сегодня должен был сдать имущество и выехать к новой части.
Если удержат на старом месте, завтра его легко вызовут уже для беседы, потом запишут отказ сотрудничать. Командующий знал этого человека и сказал, что перевод необходим для ремонтных мастерских.
— Снимайте запрет сейчас, — велел я. Дежурный позвонил в полк при нас, командующий подтвердил распоряжение своим голосом. Прокурор назвал фамилию командира и попросил дать ему трубку. Тот находился у склада, принимал инструменты. Услышал отмену, попросил повторить время отправки и передал трубку обратно: ему надо было успеть на машину, а не обсуждать то, как его чуть не сделали частью дела.
Сафонов посмотрел на часы. — Люди прокуратуры доедут до полка через час. — Пусть покажут приказ и заберут прежний лист у дежурного. По телефону отмену услышали, но бумага ещё лежит у него. Командир успел на машину в новую часть; его пропуск не остался в отделе «до выяснения». Я попросил командующего проверить, что у него на руках есть и инструменты, и право ими распоряжаться.
Поскрёбышев положил на стол несколько фамилий сотрудников, чьи пропуска требовалось отозвать. Среди них был Селиванов, бывший исполнитель помощника Ежова. Раньше он приносил справки о кадровых связях, после отстранения Ежова попытался получить подпись уже через окружную канцелярию.
Охрана до сих пор числила его допущенным к подъезду. Я вычеркнул фамилию из списка допуска к окружной проверке и подписал отдельное распоряжение изъять удостоверение при первом предъявлении.
— Не спутайте его с задержанием, — сказал я Сафонову. — Он больше не исполнитель моего поручения. Если прибудет, установите, что у него в руках. Доказанное нарушение оформит Крылов. Отнять доступ к людям и оружию я мог без объяснений; сажать человека за попытку остаться полезным было бы удобным началом следующего списка.
Начальник Особого отдела попросил позволить ему вернуться к службе на время сверки. Я отказал и назначил дежурство под подпись на его участок другому сотруднику, чьё имя выбрали командующий и прокурор вместе.
Начальник Особого отдела сдал служебную книжку выдачи вслед за ключом. — Объяснения примете сегодня? — спросил он. — После того как назовёте, кому отправили листы, — сказал я. Его оставили при прокуроре. Командующий тем временем просматривал открытый шкаф, не спрашивая разрешения прежнего владельца ключа.
Вскрытый шкаф дал больше, чем центральный пакет. Там лежали листы без номеров немецкого досье: командиры, вместе учившиеся; офицеры, просившие запчасти у знакомого начальника склада; люди, посетившие больного сослуживца.
Красным карандашом отмечали не преступления, а повторения одних и тех же фамилий. Кому-то не нравилось, что хорошие специалисты продолжают находить друг друга после смены гарнизона.
Сафонов предложил немедленно позвонить Тухачевскому и предупредить о каждой фамилии. Я остановил его. Маршал знал о поддельном досье. Если теперь прочесть ему в трубку десятки фамилий, он начнёт защищать всех вслепую и его слова запишут как подтверждение тех же связей.
Вместо этого я велел командующему дать офицерам работать на своих местах. Проверка касалась того, кто собирал листы и что уже сделал по ним.
Военному прокурору округа открыли отдельный стол для жалоб. Поскрёбышев оставил ему бумагу с моей подписью; дежурный вывесил порядок приёма так, чтобы человек в форме видел его у входа. Первым подошёл писарь.
Он не жаловался. — Старую пачку прикажете сжечь? — спросил он у прокурора. — Никто не сожжёт. Опись и два свидетеля, потом шкаф запечатаем. Писарь оглянулся на бывшего начальника отдела и указал на комнату, где стоял его рабочий ящик.
Писарь провёл нас в комнату, где хранили запасные листы для машинки. В ящике лежали три копии вчерашнего предупреждения в полк; на двух не было отметки о возврате.
Он показал штамп «к исполнению». После такой отметки распорядитель уже не звонит начальнику за подтверждением. Я велел красной чертой погасить штамп на обеих копиях, сами листы вписать в опись и оставить здесь до прихода прокурора.
— А если придёт тот, кто видел только копию? — спросил писарь. — Покажете ему отмену и вызовете прокурора. Не придумывайте нового кода сами, — ответил я. Он повторил порядок для своего сменщика при нас и приколол отмену над своим ящиком. На столе оставались три старых листа: каждый, кто придёт за одним из них, прочтёт сначала новый приказ.
Начальник Особого отдела, уже без ключа, услышал разговор и заметил, что писарю не положено обсуждать материалы при командующем округом. — Сегодня положено, — сказал я. — Он показал, как выдавались ваши листы. Завтра каждый начальник части должен получить отмену тем же способом, которым получил прежнее распоряжение. Иначе вы будете правы в ведомости, а солдат останется у запертой двери. Командующий распорядился проверить распространение по своим каналам.
Крылов хотел вывезти весь шкаф в Москву для следствия. Я оставил оригиналы под двумя печатями здесь до окончания сверки, взяв копии и список лиц, имевших ключи.
В полках дежурные знали вид этих листов; если шкаф исчезнет ночью, начальник Особого отдела скажет, что Москва всё забрала, и откажется признавать местную выдачу. Прокурор поставил своего человека рядом с опечатанной дверью. Командующий вписал в журнал час опечатывания и не отдал начальнику отдела второй ключ.
На улице задерживалась грузовая машина с ящиками для мастерской. Водитель просил подпись у военного приёмщика, которого утром собирались удержать из-за знакомства с офицером из соседней части.
Приёмщик вернулся к воротам с выданным пропуском, осмотрел пломбы и заставил шофёра поправить неверно записанное число ящиков. Старый лист мог убрать этого человека на сутки. Машина уехала бы без деталей, а в отчёте о следствии появилась бы строка «меры проведены».
К полудню из двух других округов пришло подтверждение о принятии нового порядка. Третий отвечал, что разосланные вчера выписки ещё собирают по частям. Я потребовал не рапорт о полном благополучии, а адрес каждой части, где старый лист оставался на руках.
Телефоны в штабе заняли связисты; нарочных отправляли туда, где линии не давали уверенного соединения. В третьем округе вчерашний лист всё ещё читали в частях. Нашего нарочного там пока не видели.
Сталин внутри подсказал: «Закрой округ. Всех начальников под замок». Так можно было получить тишину и пять правильных докладов к вечеру. В Москве под арестом оказались бы люди, которые должны обеспечивать связь и управление частями.
Я вынул папиросу и не закурил: Сафонов передал лист проверки одного задержанного офицера. У него в руках был конкретный человек, и этот лист требовал решения сейчас.
Офицера вызвали по старому коду ещё ночью, когда новое распоряжение шло из Кремля. Держали в ожидании объяснений, но формального постановления о задержании не составляли. Прокурор пришёл в комнату, попросил назвать основание.
Дежурный указал на выписку с двумя его знакомыми; другого не было. По моему приказу комнату открыли, пропуск вернули, офицер вышел в коридор и попросил разрешения предупредить жену, что он задержится на службе, а не исчез.
— Позвонить ей можно отсюда? — спросил офицер, увидев меня у двери. Я показал на телефон. Он набрал дом, сказал, что вернётся к вечеру и что ничего приносить не надо. Долго слушал. Потом прикрыл трубку ладонью: — Она спрашивает, где я был. Что мне ей сказать? — Что вас задержали без основания и отпустили. Не берите на себя чужое объяснение, — ответил я.
Он положил трубку и попросил расписку о возвращении пропуска. Прокурор выдал её при том же дежурном, который утром пропуск отнял. Тот поставил свою подпись рядом: завтра уже нельзя будет сказать, что офицер самовольно вышел из комнаты.
К вечеру оба архива в центре были у прокурора, ключи на бывшем столе Ежова сменили. Поскрёбышев доложил об этом по телефону; я велел ему не объявлять работу оконченной. У меня в округе на столе лежал тот самый лист из старой коробки, а в полках всё ещё находили его копии с разными отметками о выдаче.
