Нарком внутренних дел предложил комбрига Бурова, знакомого с материалами проверки. Характеристика выглядела прилично: управление боевой подготовки, хорошие отзывы, штабной опыт. — Человек уже знает, какие связи проверялись, и не позволит повторить прежние ошибки, — сказал Ягода, положив второй лист поверх первого.

На второй странице находилось то, ради чего фамилия вообще появилась на столе. Буров присутствовал при одном из допросов и предлагал Зотову признать разговоры о военной группе как служебное нарушение. Я не стал пересказывать страницу вслух. Тухачевскому хватило нескольких строк, чтобы вернуть характеристику обратно.

— Этого человека в составе не будет, товарищ Сталин, — сказал Тухачевский. Он не потребовал ареста Бурова и не назвал его преступником. Я спросил, на каком результате основан отказ. Михаил Николаевич ответил, что двое его людей вышли из камер, третий не вышел, а Буров всем троим предлагал одну и ту же дорогу наружу.

Ягода напомнил, что Буров не следователь и его действия ещё проверяются. — Если мы начнём снимать людей за участие в проверке до решения прокуратуры, завтра никто не согласится работать по военным материалам, — сказал он. Формально возражение было сильным именно потому, что не касалось того, что произошло с Зотовым.

Я закрыл характеристику и вернул её Ягоде. — Буров остаётся на своей должности. В поезд не едет. Мне не требуется признать его преступником, чтобы не отдавать ему танковый полк, — сказал я. Ягода кивнул и больше фамилию не защищал. Он уже готовил следующую кандидатуру.

Вторым Ягода назвал полковника Сафонова. Тот служил в железнодорожной охране, затем перешёл во внутренние войска и сопровождал секретные перевозки. Для танкового полка биография была странной, для специального состава — почти идеальной. Я не спросил, зачем он нужен среди танкистов. Я попросил Ягоду объяснить порядок охраны поезда.

Генрих Григорьевич развернул лист. — Одну группу посадим в Москве, вторую оставим на запасном маршруте. Станции заранее получат номера вагонов и время прохождения. Сафонов сможет принимать местных сотрудников и менять караул без остановки общего движения, — доложил он. Именно эта часть предложения интересовала меня больше фамилии Сафонова.

Я дал Ягоде договорить до конца. Тухачевский смотрел на карту, Ворошилов — на меня. Ещё весной я бы начал отнимать у НКВД каждую функцию по одной. Теперь мне впервые понадобилось, чтобы Ягода получил именно тот кусок информации, который считал своим. Если перекрыть все его каналы сегодня, я узнаю только то, что он умеет ждать.

— Сафонов танковым полком командовать не будет, — сказал я и передвинул характеристику к Ягоде. — Северный вариант маршрута готовьте вы. Охрану, закрытие перронов, резерв на узловых станциях. Ответственным за московскую группу назначите сами, фамилию представите военному прокурору до отправления.

Ягода уточнил, считать ли северный путь основным. Я подтвердил и попросил не размножать маршрут дальше Транспортного отдела и начальников двух подготовленных групп. Это было первое, что я отдал ему специально. В блокноте Генриха Григорьевича появилась короткая запись, а я впервые за весь разговор почувствовал, что не защищаюсь от его следующего хода. Я назначаю ему место для хода.

На пустое место Зотова Ворошилов предложил полковника Корнеева из Белорусского округа. Тот не служил с Тухачевским, спорил с управлением механизации из-за норм ремонта и не проходил по материалам Особого отдела. — Берите человека, который спорил с вами по делу, а не человека Ягоды, — сказал я Тухачевскому и утвердил кандидатуру.

— Что именно я получаю на месте? — спросил Тухачевский, записав фамилию Корнеева. Я дал ему право останавливать приёмку техники, требовать повторного испытания, временно отстранять командира до трёх суток и напрямую запрашивать копии заводских актов. Каждый запрос одновременно уходил Ворошилову и военному прокурору.

Особый отдел получал только сведения о нарушениях режима и доступе к секретным материалам. Ягода попросил включить его людей в число получателей всех технических актов. — Нет. У вас будет то, что относится к безопасности, — ответил я. Отказал в одном и тут же оставил ему больше в другом: северный маршрут и подготовку московской охраны.

— Кто будет проверять меня? — спросил Тухачевский. Я назвал комбрига Горина из Инспекции РККА: тот не входил в управление группы, не мог отдавать ей приказы и посылал одинаковые доклады мне и Ворошилову. Михаил Николаевич потребовал только одного — не давать Горину материалы Зотова до конца дальневосточной проверки. Я согласился.

На этом совещание можно было заканчивать. Ягода собрал листы в портфель, Тухачевский оставил у себя приказ с полномочиями, Ворошилов свернул расчёт снабжения. Перед тем как отпустить их, я указал на пустую строку списка. Зотова не вычёркивать. Напротив фамилии поставить одно слово — «выбыл». Причину в рабочий список не вносить до заключения прокурора.

Тухачевский повторил распоряжение вслух и забрал лист. Ягода ничего не записал. Ворошилов задержался у двери, когда остальные вышли, но я жестом оставил и его. Через минуту Поскрёбышев привёл военного прокурора. Дверь закрыли, наружный телефон в кабинете отключили от линии и сняли трубку внутреннего аппарата.

Я развернул карту снова. — Северный маршрут через Ярославль и Киров только что получил Ягода. Второй, через Рязань, Куйбышев и Челябинск, утром уйдёт в железнодорожный аппарат как резервный, — сказал я. Ворошилов посмотрел на две линии и спросил, зачем держать в готовности два дорогих пути, если состав всё равно пойдёт по одному.

— Потому что по одному из них поедет не поезд, а информация, — ответил я. Прокурор перестал листать блокнот. Я показал на северную линию. — Здесь будет один номер охранного листа. На южной линии — другой порядок подтверждения. Кто попробует изменить движение, сам скажет, какую бумагу видел.

— А если наружу уйдут оба? — спросил Ворошилов. Я перевёл палец между линиями и остановил его на Казани. Третий путь шёл дальше к Свердловску и соединялся с восточной магистралью уже за теми узлами, где готовили первые две группы охраны. Этот маршрут не собирались печатать в общем пакете вообще.

Военный прокурор напомнил, что машинисту и дороге всё равно понадобится маршрутный лист. — Получат, когда уже поздно будет разносить его по кабинетам, — ответил я. Начальник дороги должен был открыть пакет за час до отправления, машинист — после выхода с закрытого перрона. До этого состав шёл в документах как ведомственная перевозка без фамилии Тухачевского.

— Кто знает третий вариант до отправления? — спросил Поскрёбышев. Я назвал нас четверых и будущего начальника поезда. Тухачевскому маршрут не сообщать до посадки: его задача военная, не оперативная. Если третий путь всё-таки утечёт, искать придётся уже не среди людей Ягоды, а среди тех, кого для ловушки выбрал я сам.

На северный вариант я оставил номер сорок один. Он уже стоял на комплекте охранных листов, которые готовил транспортный аппарат НКВД. Отменять номер было поздно только в одном смысле: после отмены я получил бы чистую бумагу и никаких людей. Поэтому настоящий приказ о смене маршрута или караула должен был начинаться словами об отмене сорок первого номера.

— Если к поезду придут с номером сорок один, приказ принимают к сведению и ничего не меняют, — сказал я прокурору. — Удостоверение переписывают, фамилию прибывшего фиксируют, в штабной вагон не пускают. Если потребуют немедленного исполнения, состав продолжает движение до следующего военного поста.

Ворошилов нахмурился и спросил, не превращаю ли я Тухачевского в наживку без его согласия. Вопрос был неприятный именно потому, что ответ я уже знал. Да, превращаю. Не на полигоне и не под выстрелом, а на бумаге, но разница для человека, которого попробуют снять с поезда, невелика. Я не стал прикрывать решение заботой о безопасности.

— Я вывожу его из Москвы, где на него уже лежал готовый ордер, — сказал я. — И даю тем, кто хочет продолжить дело, ложный коридор. Если никто не придёт, Тухачевский доедет и выполнит задачу. Если придут, впервые будем знать не только фамилию задержанного, но и откуда он получил право открыть дверь.