— В окружных группах есть люди, которых я могу назвать быстрее вашего связного, — сказал Ежов. — Дайте мне посмотреть на получателей. Я не прошу вернуть должность. Крылов положил перед ним чистый лист для фамилий. Ежов не притронулся к нему. Ему хотелось узнать, какие имена мы уже имели, прежде чем называть свои.

— Кого помните, назовёте прокурору из камеры, — сказал я. — Секретный стол вам не вернут. У вас была возможность остановить старую выписку до смерти человека. Вы отправили её после запрета. Ежов поправил рукав и снова повторил, что лично не приказывал стрелять в Ларионова. Я ответил, что его обвинение и гибель офицера будут проверены по своим свидетелям, без заранее приготовленной общей версии.

Он вышел с тем же конвоем. Ни один новый начальник не занял приготовленного для него места во главе НКВД. Люди, ещё утром ссылавшиеся на его секретный стол, увидели в приёмной прокурора, который принимал журналы по описи. Свои объяснения они не могли обменять на чужие аресты; каждый называл время собственной передачи и того, кому передал лист.

После снятия Ягоды ведомство уже разделили, но в части служебного учёта продолжали хранить разрешения, подписанные при нём. Начальник этого участка предъявил мне старый порядок: лицо с прежним допуском можно было провести через внутренний коридор без повторной проверки цели. Так курьер дошёл до мастерской с настоящим пропуском и ложным поручением.

У Ягоды уже не было наркомата и удостоверения. Я распорядился закрыть оставшийся ход: изъять действующие пропуска старой группы при их предъявителях и выдать новые с указанной целью и ответственным получателем. Начальник участка сдал ключ от прохода своему преемнику и остался при прокуроре объяснять сегодняшнюю запись о трёх посетителях.

Сафонов с двумя людьми проверил комнату, куда прежде приходили выписки для Ягоды и Ежова. Там не оказалось второго правительства в ящиках. Лежали имена курьеров, старые отметки о доступе и одна карточка на Ворошилова, заполненная после его приезда в мастерскую.

Дежурный услышал о задержании группы и успел написать, что нарком «подлежит проверке». Никто больше не обязан был действовать по этой строке; её забрали вместе с журналом автора.

Военный прокурор предложил уничтожить карточки с именами тех, кого уже освободили. Я заставил его оставить их в деле. Список не должен работать как приказ, но человек, незаконно сидевший за дверью, однажды спросит, чьей рукой его туда отправили.

Если сжечь след, вину разделят между всеми и не докажут ни за одним. Крылов отправил папку в прокуратуру под двумя расписками, без копии в моём личном сейфе.

«Оставь один список. Будут знать, что он у тебя». Я взял папиросу, но сначала посмотрел на пустой ящик стола. Тело Сталина знало цену такой вещи: каждого живого командира можно держать рядом с мыслью о том, что хозяин не выбросил его фамилию. Я закурил и отдал прокурору и этот последний лист с красным кругом вокруг Егорова.

— Массовое дело закрыть. Список храните как улику, — сказал я. — Задержанных по нему показать поимённо. Освободить тех, чьё единственное «преступление» записано здесь. Подлинные дела ведите отдельно, с основаниями и свидетелями. Прокурор убрал лист в свою папку при Егорове. Маршал видел, что я не оставил себе его ночной вызов в качестве будущего поводка.

Этого было мало. Через три дня новый услужливый начальник мог позвонить из Москвы и сказать, что для спасения государства надо за ночь взять ещё сотню военных. Я подписал решение: устное распоряжение органам о массовом задержании в армии не исполняется и не превращается задним числом в бумагу.

Названный человек и конкретное преступление проходят через командира части и военного прокурора; перечень знакомых, гостей или сослуживцев не является основанием.

Егоров перечитал текст и указал место, где командующий мог использовать эту норму, чтобы укрыть собственного подчинённого. Я добавил прокурору право потребовать человека и материалы непосредственно, без разрешения маршала.

Тухачевский настоял на обратной стороне: Особый отдел не может вывести офицера из работающего штаба и только потом объявить командиру, что связь с ним оборвалась. Обе поправки стали частью одного решения, а не уступкой одной ведомственной стороне.

Ворошилов спросил о деньгах на новые посты и дежурные аппараты. Мы уже видели цену пустого приказа: вчера окружной узел молчал, и за Голубевым успели прийти раньше прокурора.

Я оставил военным связь и людей, которых они использовали этой ночью, а прокуратуре — отдельный путь сообщения о задержаниях. Ворошилов вычеркнул из первоначального перечня несколько постов, поставленных лишь ради его охраны: они забрали бы часовых из частей без пользы делу.

До вечера правило дошло до того самого гарнизона, где убили Ларионова. Начальник части не спросил, как теперь назвать погибшего, чтобы выйти из истории без потерь.

Он привёл к прокурору солдата, слышавшего требование сдать оружие, и показал место, где стояла машина конвоя. Стрелявший оставался под охраной, его пистолет — у следствия. Никого из свидетелей не заставили подписать, что офицер напал первым.

Я велел передать семье Ларионова, где находится тело и кто расследует смерть. Не сообщением через чужого секретаря о «несчастном случае», а человеком из его части вместе с прокурором.

Командир попросил разрешения идти сам. Я дал ему имя врача, который осматривал место, и велел не обещать матери или жене приговора до окончания проверки. За мёртвого нельзя было распорядиться, что он хотел услышать дома.

В итоговой ведомости возле фамилии Ларионова остались два действия: незаконная попытка задержания и выстрел при сопротивлении. Его не записали среди освобождённых, чтобы общая цифра выглядела лучше.

Рядом поставили фамилии живых офицеров, уже вернувшихся к своим местам. У Егорова на карте были их штабы; у Тухачевского — каналы связи; Будённый знал, чей отряд выйдет утром; Блюхер видел, какой состав ушёл на восток.

Я вызвал пятерых ещё раз, теперь не к списку арестов. Ворошилов пришёл из мастерской с недосчитанными ремонтными часами и потребовал их вернуть до следующей проверки. Тухачевский привёл офицера, наладившего запасную связь.

Будённый принёс от Голубева сведения о горючем и людях; Егоров — порядок передачи дел при отсутствии начальника штаба; Блюхер — расписание состава, который больше не держали под чужим предлогом.

Они не говорили мне спасибо. Ворошилов спорил с Тухачевским, сколько запасных аппаратов способны обслужить обученные связисты, а сколько останутся на полке после первого ремонта.

Егоров не соглашался с Будённым насчёт передачи смешанного отряда при потере связи. Я оставил их спорить при карте, пока Ворошилов назвал механика, который действительно сможет принять машины, и день, когда тот покажет их в строю.

На следующей неделе младшие командиры должны были отработать смену маршрута без ожидания ответа Москвы. Ремонтная служба получала машину для разбора настоящих отказов, а не для фотографии перед комиссией.

Связисты назначили проверку запасного канала через две недели; первый обрыв устроят сами и заранее запишут, кто обязан передать команду дальше. Егоров взял обучение штабных заместителей, чтобы ночью не гадать, у кого остались ключи.

Молотов напомнил о двух геологических партиях. После ночей с особыми отделами у их специалистов могли исчезнуть транспорт и деньги: каждая служба захотела бы забрать свободную машину себе.

Я спросил, кто отвечает за выезд к Вилюю и кто — за маршруты в Западной Сибири. Он назвал руководителей и подтвердил, что транспорт закреплён. Первые маршруты покажут комиссии в срок, назначенный ещё до нынешней охоты за маршалами.

— Геолога не ставьте у дверей к Ежову из-за пустой скважины, — сказал я. Молотов закрыл блокнот и ответил, что его интересуют образцы, а не признания. Орджоникидзе получит запрос на технику после выбора площадок. Названия будущих месторождений у меня в голове не заменяли людей, способных добраться до них по земле и вернуть образцы в лабораторию.