Я всё ещё искал порядок, в котором признание защитит цену доли.

Разница оказалась неприятно простой.

Я открыл полный экспорт переписки с Тимуром. Не выбранные сообщения. Весь проектный период: запросы доступа, задержки оплаты, состав пакета, удалённые строки, требования денег и мои ответы. Затем выгрузил чат с Сабиной, включая обсуждение фабричной партии, будущей доли и того, что говорить Жанне.

Личные вложения в проектный экспорт не переносил. Внёс их идентификаторы в закрытое приложение и оставил на исходном устройстве для отдельной процедуры. Полная переписка не требовала гонять чужое интимное тело между юристами.

Экспорт подписал электронной отметкой времени. Сделал контрольные суммы, перенёс на два новых носителя и запечатал. Один предназначался моему юристу. Второй — независимому специалисту после регистрации передачи.

В сопроводительном письме написал:

«Передаю проектную переписку без исключения сообщений, неблагоприятных для моей позиции. Подтверждаю удаление строк видимого журнала и знание о лишних папках до публичной утечки. Не подтверждаю участие в публикации, шантаже или продаже материалов Ядвиге. Прошу разделять установленные действия и недоказанные предположения».

Это было признание. И граница признания.

Потом открыл условия продажи доли.

Покупка доли Жанны потеряла смысл. Она не уйдёт, Нонна не поддержит мой контроль, а финансирование после новых документов станет дороже или исчезнет.

Значит, обсуждать будут мой выход.

Я не собирался дарить долю в компании, которую строил вместе с Жанной, только потому, что виноват в другом. Ущерб должен быть рассчитан, а не назначен выражением её лица.

Я записал условия.

Независимая оценка компании и доли. Отдельный расчёт доказанного ущерба по каждому действию, без общего «репутационного штрафа». Поэтапный выкуп из будущей прибыли с минимальным обязательным платежом. Проценты на остаток. Залог продаваемой доли до полного расчёта. Досрочное погашение без скидки. Снятие моих личных поручительств перед поставщиками. Доступ к квартальной отчётности до последнего платежа.

Оперативное управление я передавал сразу. Но при двух просроченных платежах требовал погасить остаток или пересмотреть обеспечение.

Права на библиотеку оставались у «По себе», авторство Жанны и Нонны закреплялось поимённо. Стоимость лицензий входила в оценку компании и моей доли.

Жёстко. Не разрушительно.

Юрист вернулся за носителем ближе к девяти. Проверил пломбу, расписался на описи и прочитал условия продажи у меня за столом.

— После такого экспорта позиция по ущербу станет слабее, — сказал он.

— Зато не развалится от следующего сообщения Сабины.

— А условия доли мягче не стали.

— Признать вину не означает отказаться от торга.

Он дошёл до пункта о залоге и поднял глаза.

— Передавать Жанне сейчас?

Я положил рядом второй опечатанный носитель и последнюю страницу условий.

— Переписку — Демьяну сегодня. Условия — её юристу утром.

— Без смягчения?

— Без смягчения.

На листе Ады стояло сорок восемь. Нонна перечеркнула число и написала рядом двадцать четыре.

— Почему не двадцать пять? — спросила Марианна.

— Потому что после полуночи у любого производства просыпается любовь к круглым числам. А потом клиентка получает левую чашку от одного размера, правую от другого.

Срочная заявка пришла от небольшого магазина в соседнем городе. Там на субботу записали клиенток на примерку нашей малой линии, а прежний поставщик задержал товар. Покупатель просил две модели в шести размерах и был готов прислать машину к семи утра. Никакого обещания следующих заказов в письме не было. Только перечень, цена и крайний срок.

— Если откажемся? — спросила Серафима.

— Штрафа нет, — сказала Ада. — Они возьмут то, что найдут у другого поставщика.

— Значит, это не вопрос жизни к утру.

— Нет, — ответила я. — И не причина делать сорок восемь.

Нонна разложила на столе карты двух доработанных моделей. Спорных деталей в них не было. Посадку проверяли на фит-панели, размеры ограничили теми диапазонами, по которым у нас были и испытанные образцы, и готовые детали. Расширять таблицу ради заявки никто не собирался.

— Двадцать четыре изделия, если работаем только с тем, что уже проверено, — сказала Нонна. — По одному контрольному экземпляру каждого диапазона остаётся у нас. Всё, что потребует новой корректировки, из партии выбывает.

— А если получится двадцать три? — спросила Марианна.

— Магазин переживёт нечётное число. Мы тоже попробуем.

Ада позвонила покупателю при нас. Назвала предел, условие итогового контроля и предупредила, что в накладную войдёт фактическое количество, а не обещанная круглая цифра. После короткого разговора положила трубку.

— Согласны принять от восемнадцати до двадцати четырёх. Без замены размеров. Машина будет в шесть сорок.

Серафима постучала пальцем по листу.

— На собрании мы запретили ночную гонку.

— Запретили, — сказала я. — Поэтому сейчас можно отказать.

В швейном зале было восемь человек. Остальные уже закончили дневную смену или не работали по временному графику. Я не стала звонить им с предложением проявить верность компании. Верность, которую вызывают после ужина, обычно плохо оплачивается.

Марианна посмотрела свой график. У неё рабочий блок начинался вечером. Серафима до обеда была свободна и пришла только к четырём. Две швеи, отработавшие с утра, сразу сказали, что не останутся. Никто не спросил почему.

Ада открыла согласованную кадровиком форму. Ночная часть оплачивалась отдельно, после неё давался свободный день. Время окончания поставили шесть часов, даже если на столе останется недошитая вещь. Нонна добавила ещё одно условие: после двух одинаковых дефектов подряд производство останавливается и ищет причину, а не повышает скорость.

— И никаких «раз уж сидим, сделаем ещё три», — сказала Серафима.

— Записываю дословно, — ответила Ада.

— Последние три слова можешь не писать.

— Поздно.

Остались шестеро сотрудников, я и Нонна. Ада должна была уйти после оформления заявки и вернуться к отправке, но посмотрела на список номерных ярлыков и перенесла свой свободный день вместе с остальными.

До начала работы она принесла ещё одно письмо. Демьян подтвердил получение большого архива переписки от Феликса. Представитель Ядвиги запросил сутки на изучение приложений, поэтому назначенное мной время — послезавтра в одиннадцать — оставалось предельным, но все стороны его подтвердили.

— Значит, утром партия, а наша встреча послезавтра? — уточнила Нонна.

— Да. У Демьяна будут сутки на переписку.

— А у Левицкого всё ещё только письменное объяснение?

— Слушание пока не назначено.

— У таких объяснений обычно быстро появляется кабинет.

Она убрала письмо из производственной зоны. В семь вечера мы начали.

Ночную работу разделили на три стола. На первом сверяли детали по размеру и партии материала. На втором заканчивали сборку. На третьем проверяли готовое изделие и только потом передавали его в упаковку. Фамилий клиенток на ярлыках не было. Магазин прислал номера заявок, модель и размер.

Я встала рядом с Нонной на контроль. Мы не примеряли каждую вещь на человека и не называли это проверкой посадки. Посадку подтверждали испытанные образцы. У партии сверяли длину пояса без натяжения и под заданным растяжением, симметрию чашек, положение бретелей, застёжку и швы. Если готовое изделие уходило от контрольного, оно не могло исправиться на клиентке из уважения к сроку.

Первым выбыл бежевый экземпляр. Строчка у основания бретели была ровной, но регулятор развернули изнанкой наружу.

— Пять минут, — сказала швея.

Нонна положила изделие в красный лоток.

— Потом решим. Сейчас не распарываем на скорости.

— Там правда пять минут.