— Кто мог открыть файлы?

— Пакет принял служебный процесс. После карантина доступ журналируется. Сейчас сотрудники безопасности открывали только структуру, манифесты и приложение, не личные материалы.

Он показал приложение к передаче.

Внизу стояло моё имя. Рядом — изображение подписи, похожее на мою обычную. Я узнала факсимиле из старого шаблона актов приёмки. Оно хранилось в общем документообороте и было доступно тем, кто готовил коммерческие бумаги. Это объясняло происхождение картинки, но не того, кто вставил её сюда. Под ней находилась строка: «Подтверждено в корпоративной системе пользователем Жанна Ордынцева».

— Это электронная подпись? — спросила Нонна.

— Не квалифицированная подпись и не отдельный сертификат, — ответил Роберт. — Здесь факсимиле и простое подтверждение под учётной записью. Само по себе оно не доказывает, кто выполнил действие.

— Но выглядит так, будто я подписала.

— Да.

Роберт при нас зарегистрировал инцидент «Контура»: номер пакета, публичную ссылку, рабочую копию требования Эльвире с её согласия, спорное приложение и моё непризнанное подтверждение. Служба сняла неизменяемую карантинную копию, журналы и почту проектной группы поставили на сохранение. Дальнейший доступ подтверждала безопасность; Роберт больше не решал его единолично.

— У провайдера появился ещё один отчёт, — сказал он.

Восстановленная строка показывала мою учётную запись, время и исходный сетевой адрес. Его сопоставили с локальным журналом выдачи адресов и таблицей управляемого коммутатора. Там стоял номер внутреннего порта ателье. В схеме этот порт был закреплён за настенной розеткой в кабинете Феликса.

— Это доказывает его компьютер? — спросила Нонна.

— Нет. Только точку подключения. К ней могли подсоединить другое устройство или использовать уже открытый сеанс в кабинете. Физическую разводку ещё нужно проверить.

Я смотрела на номер порта. В кабинет Феликса входили Ада, Сабина, Тимур во время настройки магазина. Входила я. На его рабочем компьютере я открывала спорное приложение и не могла вспомнить, вводила пароль или попала в уже действующий сеанс.

Роберт положил ладонь рядом с ноутбуком.

— Кто ещё знал ваш пароль, Жанна? Или мог получить уже открытый сеанс?

— Я могу ответить им одним сообщением, — сказала Марианна. — Без спора. Просто написать, что ссылка украдена.

— Не отвечайте, — сказала я.

Мы стояли в швейном зале до начала приёма. Машины были выключены, на столах лежала накрытая работа. Ада принесла распечатку ночных обращений: вопросы, отмены заказов, два требования вернуть аванс и десятки сообщений со ссылкой, которую площадка уже ограничила. Копии продолжали ходить.

Сотрудники собрались быстро. Кто-то держал чашку, кто-то пришёл с напёрстком на пальце. Я не просила оставить телефоны, но попросила убрать экраны.

— В открытом доступе появилась моя личная примерочная запись, — сказала я. — Она попала туда из закрытого архива. В том же пакете могли находиться клиентские карточки, конструкции и согласия. Подтверждённо предупреждены семь женщин, чьи карточки оказались в ночной выгрузке. Сейчас мы расширяем проверку по другим разделам пакета.

Никто не спросил, что было на записи. Серафима посмотрела на дверь примерочной, потом на меня.

— Если мне прислали ссылку знакомые, что делать?

— Не открывать и не пересылать. Сделать снимок только самого сообщения с отправителем и временем, передать Аде. В обсуждения не вступать.

— Даже если пишут, что мы сами всё продали? — спросила Марианна.

— Даже тогда. Не спорьте с клиентками в сети, не обещайте удаление копий и не называйте виновного. Мы его ещё не установили.

Феликс стоял у стеллажа готовой линии. На встречу сотрудников он пришёл вовремя и не перебивал.

Ада прочла короткий порядок для входящих звонков. Сначала проверить, что говорит сама клиентка, а не родственник или журналист. Потом записать номер заказа и обратный контакт. О содержании карточки по общему телефону не говорить. Не соединять звонок с первой попавшейся сотрудницей и не оставлять подробности на автоответчике.

— Телефоны не выключаем, — сказала я. — Общий номер и назначенные рабочие аппараты остаются доступными. Личные телефоны не используем для ответов от имени ателье.

— А если орут? — спросила одна из швей.

— Записываете время и передаёте Аде. Разговор принимает тот, кому назначен контакт. Вы не обязаны терпеть угрозы и не должны защищать меня.

Последняя фраза далась проще, чем ожидалось. Возможно, потому что защищать было нечего. Файл назывался моими инициалами. Компания хранила его и не удержала внутри.

Я распределила работу. Ада вела единый журнал и проверяла обратные номера. Нонна звонила тем, чьи идентификаторы встречались в технических материалах и старых согласиях. Я брала карточки с фотографиями и личными записями. Марианна связывалась только по действующим заказам: подтверждала время примерки или принимала отмену, не обсуждая архив. Феликс собирал договоры с провайдерами, площадкой и подрядчиками.

Серафима подняла руку.

— Нам шить или ждать?

— Шить уже принятые индивидуальные заказы, если для них не нужно открывать фотографию. Новые снимки не делаем. Если работа упирается в закрытый раздел, ставите её отдельно и зовёте Нонну.

— А клиентке что сказать?

— Что доступ к части материалов временно ограничен из-за проверки. Без красивых слов.

Встреча заняла двенадцать минут. Когда машины снова заработали, общий телефон уже звонил.

Семерых женщин из прямого списка мы ночью предупредили и без нового события им не звонили. Утренний перечень был другим. В папке старых согласий и в каталоге индивидуальных конструкций оставались идентификаторы клиенток, чьи основные карточки не входили в семь открытых, но чьи имена, условия использования снимков или технические пометки могли оказаться в пакете. Пока служба безопасности уточняла состав, мы разделили их по риску.

Сначала женщины, у которых когда-либо создавались закрытые фотографии или записи. Затем те, чьи конструкции содержали личные примечания. Сводную таблицу повторных заказов проверяли отдельно: цена заказа была неприятной утечкой, но не равнялась изображению тела.

Мы не звонили всем подряд, чтобы сообщить неопределённость. Каждый номер в списке должен был иметь основание из манифеста.

Первую клиентку я помнила по голосу. Она всегда говорила быстро и просила не затягивать примерки, потому что оставляла машину на платной стоянке.

Сегодня она молчала.

— В выгруженном пакете есть раздел, где мог находиться ваш снимок, — сказала я. — Мы пока не подтверждаем его публикацию. Я обязана сообщить о риске до завершения проверки.

— Я удалила согласие год назад.

— В журнале есть ваш отзыв. Поэтому любое внешнее использование было бы нарушением.

— Но фотография осталась у вас.

— Да. По правилам хранения она не использовалась, но оставалась в закрытом разделе как часть истории конструкции. Сейчас фоточасть закрыта и сохраняется только для расследования.

Она всхлипнула один раз, потом ещё. Я не говорила, что понимаю. Её тело не было моим, даже если моё уже смотрели чужие люди.

— Я вам верила, — сказала она.

— Компания отвечала за хранение. Мы не обеспечили, чтобы файл остался внутри. Это ответственность «По себе».

— Ваша?

— Я отвечаю за компанию и за решение хранить запись. Но я не передавала её и не подтверждала выгрузку. Сейчас устанавливается, кто это сделал.

— Мне от этого что?

— Письменное уведомление с номером инцидента, категориями данных и контактами проверки. И прямой номер, который не будет выключен.

Она попросила прислать всё без рекламного логотипа. Я записала.

Второй разговор приняла Нонна, но через минуту передала трубку мне.

— Ордынцева? — спросила женщина. — Я записываю.