Телефоны никто не отбирал. Я попросила не снимать и не записывать других без разрешения. Приглашённый юрист компании сел у стены с папкой процедурных документов. Нонна поставила на стол воду, бумагу и ручки. Никаких образцов белья рядом не было.

Эльвира выбрала место у края стола.

— Давайте без вступления о доверии, — сказала она.

— Давайте, — ответила я.

Я перечислила только подтверждённое. В одном ночном сеансе открывали семь закрытых карточек. Один фрагмент снимка отправили Эльвире с требованием денег. Моя личная примерочная запись появилась по общей ссылке. В хранилище «Контура» найден пакет с семью разделами архива, но это не доказывало, что каждое вложение просмотрели или опубликовали. Источник публичной ссылки и человек, отправивший требование, ещё не были установлены.

— Моя карточка среди семи? — спросила женщина напротив.

— Да. Ваш номер есть в журнале открытия.

— Фото там есть?

— В карточке есть два старых снимка. Подтверждения, что их открывали отдельно или копировали, пока нет.

Она отвернулась к окну. Я не продолжила, пока она сама не посмотрела обратно.

— Что вы можете обещать? — спросила другая.

Я раздала запечатанные листы. На каждом был только номер конкретной карточки, известные события и номер обращения.

— Индивидуальную выписку по каждому новому подтверждённому действию. Следующее уведомление не позднее чем через двое суток, даже если проверка не даст нового результата. Прямой номер, на который отвечаем мы с Нонной. Порядок сохранения сообщения: не платить, не отвечать, не открывать ссылку, не удалять оригинал. Если понадобится передать телефон специалисту, это будет только с вашим согласием и по описи.

— А компенсация?

— Отдельное решение после фиксации ущерба. Я не попрошу вас подписать отказ от претензий в обмен на помощь.

Юрист подтвердил это коротким кивком.

Женщина у окна постучала ногтем по конверту.

— Мне сегодня звонили из городского паблика. Предложили сняться всем вместе. Сказать, что зрелым женщинам нечего стыдиться.

— Вам действительно нечего стыдиться, — сказала я. — Но сниматься вы никому не обязаны.

— А ателье поддержит такую акцию?

— Нет. Мы не будем делать рекламу из материалов, которые не сумели защитить. И не предложим вам снова выйти к камере, чтобы исправлять нашу репутацию.

— Хоть фотографии бесплатно получились бы, — заметила Эльвира.

Несколько женщин усмехнулись. Смех быстро закончился, но напряжение стало человеческим, а не протокольным.

— Значит, красивой кампании не будет, — сказала женщина у окна.

— Не будет. Будут даты, выписки и этот номер.

— Скучно.

— Надеюсь, очень.

Вопросы продолжались ещё почти час. Кто имел доступ к архиву. Почему Феликс оставался совладельцем. Можно ли удалить карточку сейчас. Юрист объяснил, что во время проверки исходные сведения и журналы нельзя уничтожать, а вопрос дальнейшего хранения каждой карточки решат отдельно с её владелицей. Я не называла Тимура виновным и не защищала Сабину. Когда не знала ответа, говорила, что не знаю, и записывала вопрос рядом со сроком.

Никто не поблагодарил меня за честность. Это тоже было честно.

Женщины выходили по одной. Ада провожала их через закрытую приёмную, чтобы у двери не стояла группа. Нонна собрала неиспользованные листы и пересчитала конверты.

Эльвира осталась.

— Я хочу показать вам полное сообщение, которое вчера отправила через защищённую форму, — сказала она. — Специалисту оно уже ушло. Вы видели только выписку.

Я закрыла дверь. Юрист вернулся к столу, но Эльвира покачала головой.

— Сначала Жанна.

Она положила телефон перед собой, не выпуская из руки. На экране были повторённая сумма, сокращённый срок, адрес уже ограниченной страницы и ещё одна строка.

«Вам особенно не стоит нервничать. Избегать давления справа от середины живота».

Я прочла один раз.

— Эта строка была в сообщении сразу? — спросила я.

— Да. Сначала я смотрела на сумму и срок. Потом прочла всё.

Фраза была составлена неловко. Потому что её не составляли. Её скопировали.

На предварительной консультации Эльвира сказала только, что после операции осталась чувствительная зона. Диагноз не называла. В цифровую карточку я внесла короткую рабочую пометку: «избегать давления справа от середины живота». На старой фотографии этих слов не было.

— Это ваша запись, — сказала Эльвира. — Дословно.

— Да.

— Значит, он видел не только снимок.

— По этой фразе можно утверждать только одно: кто-то прочитал текст карточки.

Я отметила в журнале, что Эльвира предъявила оригинал сообщения на том же телефоне. Рабочая копия уже хранилась под номером обращения. Ничего пересылать повторно мы не стали. Карточку я тоже не открывала.

Эльвира убрала телефон в сумку.

— Теперь запишите правильно, Жанна. Кто-то читал мою карточку.

— На экране не ваша электронная подпись, — сказал Демьян Куницын. — Электронной подписи здесь вообще нет.

Он говорил без торжественности человека, который принёс хорошую новость. Хороших новостей не было. Была необходимость правильно назвать плохие.

Независимого специалиста выбрали из двух кандидатур, на которых согласились совладельцы «По себе» и служба безопасности «Контура». Демьян приехал с опечатанным ноутбуком и пустыми пакетами для копий. Оригиналы журналов оставались у провайдера и в карантинном хранилище. Он работал с заверенными образами и перед началом сверил контрольные суммы при нас.

За столом сидели я, Нонна, Феликс и Роберт. Ада вела протокол за отдельным столом и получала документы только после отметки Демьяна. После последних дней даже стул у стены получал роль и границы доступа.

Марта утром уехала с ноутбуком в городскую библиотеку: помогать с обезличенными вопросами она могла, присутствовать при закрытом аудите — нет.

Демьян увеличил нижнюю часть спорного приложения.

Там стояли моё имя, картинка с росчерком и строка: «Подтверждено пользователем Жанна Ордынцева».

— Изображение подписи является факсимиле, — продолжил он. — Оно вставлено из шаблона старых актов. Файл картинки совпадает с тем, который использовался раньше. Это не сертификат, не криптографическая подпись и не доказательство, что вы держали мышь.

— А строка под ним? — спросил Феликс.

— Простое подтверждение внутри корпоративной системы. Указанная учётная запись нажала кнопку или запрос был принят из уже открытого сеанса. Система записала аккаунт, время, номер сеанса и адрес устройства. Человека за клавиатурой она не сфотографировала.

— Значит, документ недействителен? — спросила я.

— Это юридический вывод. Я устанавливаю технические обстоятельства. Для обычного рабочего согласования у вас такая отметка использовалась. Вопрос в том, кто и из какого сеанса её поставил сейчас.

Он разложил на экране мои прежние согласования. Не все документы за много лет, а выборку из одного и того же процесса: акты приёмки, заказы ткани, изменения в производственном календаре. В каждом стояло то же факсимиле. Система подставляла его после простого подтверждения под моим аккаунтом.

Обычные действия приходились на рабочее время. Источниками были два известных устройства: архивный компьютер до отключения и мой служебный ноутбук. Несколько подтверждений я делала с планшета в переговорной. Адреса менялись после обновлений, но идентификаторы устройств и история сеансов связывали их между собой.

Спорное приложение выбивалось из ряда дважды.

Подтверждение прошло после полуночи. В это время я обычно не согласовывала фабричные пакеты, а в календаре не было срочного выпуска. Адрес устройства раньше не встречался ни в одном моём подтверждении. Он относился к отдельному браузерному сеансу, созданному на устройстве в коммерческой части сети.

— В кабинете Феликса? — спросила Нонна.