— Если эта застёжка ещё раз меня укусит, я укушу её в ответ.

Раиса Аркадьевна сказала это с таким достоинством, будто предупреждала не маленький металлический крючок, а нерадивого подчинённого. Она стояла перед зеркалом в примерочной, подняв руки, и смотрела на своё отражение поверх очков. На ней был хлопковый макет будущего бюстье. Белый, исписанный моими пометками, с одной чашкой выше другой и тремя рядами временных стежков.

— Не кусайте, — попросила я. — Он оцинкованный. А у вас на следующей неделе юбилей внука, не надо являться туда с металлом в зубах.

— Тогда усмирите его.

— Для этого вы ко мне и пришли.

Я отстегнула боковую планку и провела пальцем вдоль красной полосы под левой лопаткой, не касаясь кожи. После операции её левая сторона стала чувствительнее, и стандартная застёжка попадала прямо на плотный край шрама.

— Сядьте, пожалуйста.

— В таком виде?

— Стул не осудит.

— Стул, может быть, и нет. А зеркало уже всё обо мне знает.

Она села. Макет сразу потянуло назад. Я распорола два временных стежка, переставила планку ниже и попросила её глубоко вдохнуть. Потом наклониться, поднять сумку со скамьи и сделать то движение плечом, которым она обычно поправляла пальто.

— Теперь?

Раиса Аркадьевна прислушалась к себе. Женщины редко отвечают на этот вопрос сразу. Сначала они ждут привычного давления, будто неудобство обязано вернуться и доказать, что надеяться было глупо.

— Не кусается, — признала она. — Но вы ведь сейчас скажете, что это только макет.

— Конечно. Я же честная женщина.

— Какое неприятное качество для торговли.

Я засмеялась и отметила новую высоту застёжки на карточке. За дверью примерочной было тихо. Последняя швея ушла двадцать минут назад, администратор выключила подсветку витрины, Нонна прислала короткое «не сиди до ночи» и уехала за город. В швейном зале оставались только рабочие лампы над двумя машинами. Их свет ложился на столы ровными прямоугольниками.

Сентябрь выдался сухим, но к вечеру из старых окон тянуло холодом. Я помогла Раисе Аркадьевне снять макет, подала блузку и отвернулась к столу. В «По себе» не делали вид, что женщина обязана стесняться собственного тела, но и не путали отсутствие стыда с правом глазеть.

— Когда забирать?

— Примерка в основном материале в четверг. Окончательная через неделю, если материал не начнёт спорить со мной.

— А он может?

— Материал, клиентка и главный технолог. Остальные обычно сдаются быстрее.

Раиса Аркадьевна застегнула блузку, забрала пальто и задержалась у двери.

— Жанна, вы сами на годовщину-то успеете?

Я не сразу поняла, о чём она. Потом вспомнила, что месяц назад сама проговорилась: в начале октября у нас с Феликсом тридцать четыре года со дня свадьбы.

— Успею.

— Мужа предупредили?

— О годовщине?

— О том, что надо соответствовать.

— Он давно обучен.

Это прозвучало спокойнее, чем я чувствовала. Феликс действительно помнил даты. Заказывал столик, выбирал вино, никогда не дарил мне кухонную технику и умел сделать так, чтобы официант считал нас самой благополучной парой в зале. В последние два года мы возвращались домой после таких ужинов и расходились по разным сторонам большой кровати. Не всегда. Но достаточно часто, чтобы я сшила себе графитовый комплект и назвала его не рабочей моделью, а попыткой. В пятьдесят семь я не ждала от годовщины фейерверка. Я хотела понять, осталось ли между нами желание, а не только умение красиво ужинать.

Я проводила Раису Аркадьевну до выхода, заперла стеклянную дверь и вернулась в конструкторскую. На большом столе лежали её карточка и снятая боковая планка. Я машинально поискала очки, прежде чем вспомнила, что они всё это время были у меня на голове.

Сначала я убрала макет в подписанный чехол. Потом открыла высокий шкаф за своим столом.

Между двумя рабочими образцами пустовала мягкая вешалка.

Графитового комплекта не было.

Я проверила нижнюю полку, хотя точно помнила, что оставила его сверху, в непрозрачном чехле. Высокие трусы с боковой регулировкой лежали вместе с бюстье. Внутри чехла был пакет с запасной лентой и записка для Нонны: не трогать, личное.

Нонна иногда переносила вещи в шкаф готовой линии, если ей мешали новые макеты. Я достала телефон, открыла нашу переписку и уже набрала «Ты брала графитовый?», но не отправила. Было поздно. Утром спрошу. Кроме нас ключ от шкафа имелся у Феликса. Он заказывал новые замки, когда мы отделяли личные конструкции от общего производственного архива, но в мою часть почти не заходил.

Я закрыла шкаф и потянула дверцу на себя. Замок защёлкнулся.

На улице пахло сухими листьями и пылью. Двор бывшей типографии был вымощен серым камнем, стёртым у входа до гладкости. Я пересекла его, села в машину и увидела сообщение от мужа.

«Поздний звонок с Москвой. Не жди. Поем сам».

Феликс умел позаботиться о себе, и «поем сам» не означало скрытую просьбу оставить ужин. Я никогда не считала это подвигом. Почему-то именно эта его нормальность сейчас меня успокоила.

Я ответила: «Хорошо. Я тоже только закончила».

До дома было пятнадцать минут без пробок. Я успела выехать со двора и остановиться на первом светофоре, когда машинально коснулась правого уха.

Серьги я сняла перед примеркой. Маленькие золотые кольца цеплялись за сантиметровую ленту, поэтому я всегда клала их в тёмно-зелёный футляр. Футляр остался в верхнем ящике стола.

Можно было забрать утром. Но серьги принадлежали моей матери, а стеклянная дверь приёмной однажды уже не выдержала удара камнем. До ателье оставалось меньше километра.

Я развернулась на разрешённом повороте и вернулась.

Машина Феликса стояла не у главного входа, а за углом, возле разгрузочной двери. Чёрный седан был чистым даже в конце сентября. На заднем сиденье белела коробка из ресторана, где мы обычно заказывали десерты на годовщину.

Я посмотрела на сообщение в телефоне ещё раз.

Поздний звонок с Москвой.

Возможно, он решил провести его из кабинета. В «По себе» интернет работал лучше, чем у нас дома, а в офисе лежали договоры готовой линии. Объяснение получилось разумным. Феликс любил разумные объяснения. Рядом с ними любой вопрос начинал казаться дурным воспитанием.

Я открыла боковую дверь своим ключом.

Сигнализация не была включена. В приёмной горела только лампа над стойкой, которую я точно погасила. Из коридора тянулась узкая полоса света.

— Я не могу всё время ждать, — сказала Сабина.

Её голос донёсся из дальней части коридора. Я остановилась между витриной и манекеном в недошитом корсаже.

Сабина вела нашу рекламную кампанию четыре месяца. Говорила быстро, никогда не приходила без ноутбука и называла женщин старше пятидесяти «новой серебряной аудиторией», пока Нонна не попросила уточнить, где у нас выдают серебро. Я знала её голос. Но сейчас он был ниже, без деловой лёгкости.

— Не начинай, — ответил Феликс. — У нас есть время.

— У тебя всегда есть время. У меня заканчивается.

Я могла кашлянуть. Позвать мужа. Дать им несколько секунд, чтобы отойти друг от друга и вернуть мне безопасную версию происходящего.

Вместо этого пошла по коридору.

Дверь третьей примерочной была закрыта. Та самая, где Раиса Аркадьевна двадцать минут назад угрожала застёжке. Под дверью лежал прямоугольник тёплого света. Я услышала короткий женский вдох, потом глухой стук деревянной скамьи о стену.

Мой служебный ключ открыл замок со второго поворота.

Феликс стоял между разведёнными коленями Сабины. Его рубашка выбилась из брюк, сами брюки были спущены до бёдер. Он сделал ещё одно движение и только потом поднял голову.

Сабина сидела на примерочном подиуме, упираясь ладонями в зеркало. На ней было моё графитовое бюстье. Левую чашку стянуло к центру, боковая лента врезалась под рукой, а шнуровка на спине была распущена почти до конца. Высокие трусы держались на одной щиколотке.