Я все еще мысленно на несколько шагов позади.

— Но почему ты вообще этого хочешь? В чем привлекательность?

Эмми смотрит на меня так, будто я спросил, почему людям нравится дышать.

— Ты серьезно?

— Я пытаюсь понять.

— Это… — Она замолкаю, подбирая слова. — Ладно, тебе когда-нибудь было по-настоящему холодно? Так, что пробирает до костей, а потом ты забираешься под теплое одеяло и все просто… успокаивается?

— Думаю, да.

— Это то же самое, только лучше. Человеческие прикосновения успокаивают. Этому есть научное объяснение: выброс окситоцина, снижение уровня кортизола и все такое. — Она склоняет голову набок. — Воспринимай это как… человеческий «Ксанакс».

Человеческий «Ксанакс»?

Я вспоминаю свой ограниченный опыт объятий: волосы лезут в лицо, не знаешь, куда деть руки, неизбежная неловкая эрекция, когда тело начинает бесконтрольно реагировать. И удушающее ощущение, что на тебя давят чьи-то ожидания.

— Я не понимаю, — признаюсь я, качая головой.

— Крю. — Эмми встает и подходит ко мне, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Когда тебя в последний раз кто-то обнимал? В смысле, по-настоящему обнимал?

Я молчу, мозг подвисает, не находя ответа.

— Ладно, когда к тебе в последний раз вообще кто-то прикасался? Не рукопожатие, не случайность, а настоящий, намеренный контакт.

— Я иногда спаррингую с Фостером. Тренировки…

— Нет. — Она качает головой. — Не это. Я имею в виду прикосновения просто так, чтобы сделать… приятно. Нежно. Без скрытых мотивов, без боевой подготовки, без… — Она неопределенно машет рукой. — Просто человеческий контакт. Потому что им этого хотелось. Потому что это было приятно.

В памяти всплывает образ женщины, с которой я познакомился около восьми месяцев назад. Блондинка. Аманда? Андреа? Она сделала мне минет в моей гостиной после ничем не примечательного первого свидания, а через пятнадцать минут я вызвал ей такси. Это считается?

Вероятно, Эмми имеет в виду не это.

— У тебя странное выражение лица. — Она прищуривается, глядя на меня. — О чем ты только что подумал?

— Ни о чем.

— О боже. — Она морщит нос. — Фу. Мерзость. Я имела в виду без сексуального подтекста, Крю. Например, объятие. Настоящее. Когда кто-то перебирает твои волосы. Держит тебя за руку просто так.

Я открываю рот. Закрываю.

Тишина затягивается между нами.

— Не помню, — наконец признаюсь я.

В выражении ее лица что-то появляется. Не жалость – жалости я бы не вынес, – а что-то более мягкое, более печальное.

— Это… — Эмми качает головой. — Это неправильно. Людям нужны прикосновения. Нельзя просто годами обходиться без тактильного контакта и ожидать, что твой мозг будет функционировать нормально.

— Мой мозг нормально функционирует.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты составил семнадцатистраничный договор о совместной аренде с цветными вкладками.

— Вкладки распределены по темам, а не по цветам.

— Это не имеет значения. — Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. — Ты страдаешь от тактильного голода. Это реальная проблема. Но ничего страшного; мы можем это исправить. — Эмми говорит это с абсолютной уверенностью и бодрыми нотками в голосе. — Я отлично обнимаюсь. Спроси кого угодно.

— Я не собираюсь никого расспрашивать о твоих способностях обниматься.

— Ты многое теряешь. — Она стучит по блокноту. — Ну так что? Мы договорились или нет?

Я потею – в буквальном смысле покрываюсь по́том – от одной мысли о том, чтобы сидеть на диване и позволять кому-то быть близко ко мне. Добровольно. Намеренно. И не кому-то… а Эмми… с ее мягкими изгибами и добрыми глазами. Я обезвреживал бомбы с куда более твердыми руками.

Это абсурд. Но мне нужно, чтобы этот уговор работал, а она не уступает ни на шаг.

— Десять минут, — слышу я собственный голос. — Раз в неделю. На диване. В одежде.

— В одежде? — Она смеется, опешив. — Разумеется, в одежде. Я не говорила про объятия голыми. Что за договоренность, по-твоему, мы тут обсуждаем?

Мое лицо вспыхивает.

— Я просто уточнял…

— Крю Дженсен, ты думал, я требую сеансов объятий нагишом? — Ее губы вздрагивают в улыбке.

— Я был педантичен.

— Ты ведешь себя нелепо. — Но теперь Эмми усмехается, и от этого мне кажется, что я тону чуточку меньше. — Тридцать минут.

— Десять.

— Двадцать.

Я удерживаю ее взгляд. Она не отводит глаз. Затем склоняет голову, ожидая моего ответа, и я на мгновение отвлекаюсь на изгиб ее губ. На румянец на щеках. И замечаю, не в первый раз за сегодняшний вечер, что Эмми Маршалл опасно красива. Той самой красотой, которая заставляет мужчин соглашаться на такие вещи, как обязательные объятия.

Судя по всему.

— Ладно, — сдаюсь я. — Двадцать минут. Раз в неделю. В одежде. На диване. И мы никогда не говорим об этом за пределами этой квартиры.

— По рукам. — Она протягивает руку через стол.

Я пожимаю ее. Ее ладонь теплая и маленькая, с мозолями в тех местах, где она сжимает кухонные инструменты. Я замечаю ее розовый лак для ногтей и то, как быстро бьется пульс на запястье.

— Итак. — Она прочищает горло. — Когда нам предстоит демонстрировать фальшивые отношения?

— Будет рабочее мероприятие. Благотворительный гала-вечер.

— Хорошо. Когда?

— Через неделю.

Ее глаза округляются.

— ОДНА НЕДЕЛЯ?!

— Это выполнимо.

— Крю, я даже не знаю твоего второго имени! Или твоего дня рождения! И вообще абсолютно ничего о тебе, кроме того, что ты из ФБР, у тебя есть кот и ты ненавидишь обниматься!

— Я не ненавижу обниматься. Я просто этого не понимаю.

— Не в этом суть! — Теперь она на ногах, меряя шагами крошечную кухню. — Как мы должны убедить твоего начальника, что у нас серьезные отношения, если мы знакомы всего три дня?

— Мы потренируемся.

— Потренируемся в чем?

— В том, чтобы чувствовать себя комфортно друг с другом. В том, чтобы узнать друг друга получше. — Я тоже встаю, потому что мне кажется неправильным сидеть, пока Эмми так нервничает. — Я могу составить, э-э, досье.

— Досье.

— Базовую информацию. Факты друг о друге. Правдоподобную хронологию того, как мы познакомились и как начали встречаться.

Она перестает метаться по кухне и смотрит на меня.

— Ты хочешь составить учебное пособие для наших фальшивых отношений.

— Это проблема?

Долгое мгновение она не отвечает. Затем, медленно, на ее лице расплывается улыбка. Не та яркая, легкая улыбка, к которой я начинаю привыкать, а что-то более теплое. Почти нежное.

— Ты такой странный, — говорит она.

— Я предпочитаю «методичный».

— Еще бы. — Эмми берет блокнот и вырывает страницу с обязанностями парня. — Ладно. У нас есть неделя, чтобы превратить это во что-то правдоподобное. Какой план?

Я смотрю на нее, стоящую передо мной в засыпанном мукой кардигане и с растрепанным пучком на голове, с рукописным списком требований, в который входит обязательное объятие, и понимаю, что совершенно не представляю, во что ввязался.

Но впервые это не кажется катастрофой. Это кажется началом чего-то. Может быть, новой главы.

— Завтра, — говорю я. — Начнем завтра. Я составлю досье сегодня вечером.

— Конечно. — Она складывает листок и прячет его в задний карман. — Постарайся включить раздел с забавными фактами. Если кто-нибудь спросит, я хочу знать твой любимый фильм.

— Я не особо смотрю фильмы.

— Крю. — Эмми кладет руку мне на предплечье, и я вздрагиваю – ничего не могу с собой поделать, реакция жестко вшита в мое тело еще до того, как мозг успевает сообразить. Но она не отстраняется. Ее пальцы остаются на месте, теплые и уверенные, и это прикосновение прожигает мой рукав насквозь. — Это самая грустная вещь из всех, что ты когда-либо говорил. А ведь ты рассказывал мне про приемные семьи.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому продолжаю молчать.

Она легонько сжимает мою руку и уходит в свою комнату, оставив меня на кухне с недоеденным печеньем и ощущением тепла от ее прикосновения.