- Спать. Я хочу спать.
Он подхватился в темноте, разбавленной небольшим неярким ночником на прикроватной тумбе, мелькнул своей соблазнительной обнаженной фигурой.
- Куда? - вырвался у меня вопрос, но глаза уже не смотрели вслед, ловя закрытыми ресницами первую зыбкую паутинку сна.
В нём я снова на острове Паг. И сейчас сезон, потому что мое разгоряченное тело чувствует погружение в нагретое обжигающим солнцем лазурное море...
Понимание, что происходит, вернулось секундным пробуждением.
Зхубин, шепча что-то, типа, "отдыхай, я тебя только вытру", начал прикасаться к моей коже бедер, расставляя шире согнутые коленки, потом - к промежности. Ласково. Неспешно. Промокая, мокрым горячим полотенцем, убирая липкие свидетельства нашей недавней близости...
Расслабление и дрема завладели мной. Последнее, что я запомнила, лицо с небритостью между моих бедер, мужские губы, прикоснувшиеся в своем пожелании "спокойной ночи" к нижним лепесткам у входа в лоно и язык, зачем-то лизнувший бугорок моего клитора...
- Хмм. Ах! Снова?
- Спи, моя луноликая госпожа. - прошептал мужчина и после этого мой организм будто провалился и полетел, полетел, шурша тканью одеяла, которым укрыл меня иранец, в какой-то беспокойный, переполненный чужими людьми сон.
Мне в нём приходилось то зачем-то бежать, якобы опаздывая на регистрацию рейса в Турцию, но не в Анталью, а в Стамбул; то вдруг спокойно сидеть в ногах на медицинской койке рядом с Томиславом, находившимся в коме и ощущать скорбную неподвижность его прохладных пальцев в моей теплой ладони... А после еще оказаться в родительском доме и ходить из комнаты в комнату в поисках кого-нибудь, не понимая, куда все подевались. Ведь я приехала, по версии сна, всего лишь на часок и должна сообщить о самой лучшей в моей жизни новости:
- У меня будет ребенок! А у вас соответственно, внук или внучка, племянник или племянница...
Дед Ваклав привиделся мне с его прототипом оружия в морщинистой руке, покрытой коричневыми пятнами на сухой тонкой коже, - с толстым дрыном. Родной "моравский леший" стоял на крыльце его дома в Чехии в своих колоритных черных галошах на меху и в толстых с орнаментом вязанных носках, в которые заправил штаны - шерстяные, из плотной ткани, для ношения зимой.
- Dědeček! Дедушка! - обрадованно окликнула я. - Ты опять надел пуховую куртку на голые руки и на майку. Где твой свитер? Или та рубашка байковая, что тебе дарила в прошлый приезд?!
- Захру не забудь. Подземным ходом спасётесь. - молвил он задумчиво, глядя куда-то мимо меня, переминавшейся в босоножках в мокрой от росы траве.
Меня удивил и почему-то напугал наказ любимого дедушки. Стало вдруг неспокойно за его здоровье. Вспомнился выговор по телефону Жилки. Правильный, хоть и резковатый...
"Хоть бы ничего с ним не случилось! Обязательно завтра позвоню ему." - наметила мысленно неотложное дело и проснулась окончательно.
Я села в кровати. Место Зхубина рядом со мной пустовало.
Где-то открытое окно или дверь балкона впускали сейчас сквозняк и мой нос, не вытерпев щекотки ночной прохладой, чихнул.
Ворвавшийся свежий порыв воздуха, встретившись в горячей кожей, вызвал озноб.
Я сначала услышала, а потом заметила в нескольких метрах от спальни, в холле впереди, иранца, закрывающего раздвижные двери террасы с видом на море.
Лишь сексуальность его неодетости заставила мои соски мгновенно затвердеть, превращаясь в две плотные бусины.
- Разбудил? - прозвучал его ироничный баритон. - Скоро рассвет. Мне нужно было кое-что обдумать по бизнесу и вообще...
- Прохладно. Ты впустил влажный морской ветер. - поежилась я, еле скрывая недовольство в тоне голоса и пытаясь натянуть повыше одеяло.
Но оно оказалось неправильно перевернутым, и возбужденная плоть груди так и осталась неукрытой.
- Свежий бриз с моря - не проблема. Согрею, моя луноликая прелесть...
И дальше снова наступает очарованность моментом нашей любви!
Я только успеваю мельком заметить, как жадно впивается Зхубин взглядом в соски. Не вижу изменения в его быстро твердеющем члене, но ощущаю каждой клеткой ауру мужского возбуждения.
И все начинается снова!
Мы проигрываем незаконченную "пьесу близости" накануне вечером теперь - в предрассветных сумерках комнаты.
Будто со стороны наблюдаю нас, превратившись из Мишико в рецепторы ощущений: рядом со мной теплое дыхание и лицо, затем - губы, рот, обхватывающий и всасывающий темные полукружья вместе с бусинами взбудораженных торчащих сосков.
Я непроизвольно глажу своей ладонью его макушку, вплетая пальцы в волосы, ерошу и стону, ловя себя на совсем иных ощущениях. Новых.
Мне немного больно сейчас. Но эта тянущая боль груди, наверное, из-за беременности, смешана с мужской умелой лаской.
Он сминает нежную кожу, заряжаясь с каждым новым мгновением страстью, пока влажный рот накрывает вторую prsné bradavky*, как я прокручиваю это в своих мыслях на родном словацком. Мужской язык проходится по самой вершине, дразня и заставляя выгибаться навстречу, вжимаясь животом в его бедро.
Его рука опускается ниже. Пальцы уверенно проскальзывают между ног, к моей плоти, туда, где уже всё плавится и влажно, повинуясь вожделению.
Наши губы и языки начинают свой, независимый танец страсти.
- Я чувствую твою влагу... Уверен, желаешь меня и мои ласки. - не спрашивает, а констатирует очевидное Зхубин.
И не дает мне опомниться! Проникает внутрь пальцем, лишь одним плавным движением, с неимоверной точностью обнаруживая ту самую точку.
Ответом на его опытную ласку служит мой невольный стон.
Как приятно!
Мой рот занят затяжным поцелуем.
Говорить некогда.
Включены и проявляются вспышками лишь ощущения.
К одному пальцу прибавляется другой, расширяя и касаясь моей плоти внутри, и теперь их подушечки с удвоенным эффектом ведут меня на пик удовольствия, то увеличивая, то сменяя темп.
Большой палец в это время трогает клитор, принимаясь ритмично, с легким нажимом и кружением, ласкать его, разгоняя пульсирующую волну по всему телу.
Я запрокидываю голову, оторвавшись от мягких, но властных мужских губ. Не хочу просить, чтобы усилил или замедлил ритм. Иранец чувствует и знает меня. Лучше, чем я это могу представить!
Губы, пересыхая, просят поцелуя. Ответные движения моих пальцев на его восставшем члене даются с трудом и хаотично, потому что тело вошло в стадию, близкую к вулканоподобному взрыву энергии.
Мужские пальцы двигаются внутри влагалища, имитируя будущие толчки, пока я пылаю там от нахлынувшего жара...
Зхубин владеет ситуацией до такой степени, что в один момент он резко прекращает ласку. Я едва не вскрикиваю от ненужного сейчас отрезвления и разочарования, но мужские руки переворачивают меня на живот, подхватывая под ягодицы, заставляя их приподнять.
- Тсс! - просит он потерпеть, пристраиваясь.
Это занимает лишь мгновение моего томления без ласк на теле и внутри...
Передышки нет.
Есть только его губы у моего правого уха, шепчущие сравнения моего желанного для иранца тела с персидскими сладостями. Есть сильное и плотное древко, пронзающее меня своими толчками глубоко...
- Нет ничего прекраснее, и Всевышний мне в этом свидетель, чем ощущащть своей плотью, как ты принимаешь меня, всего, без остатка. - хрипит мой любимый, потеряв на это время тембр баритона.
Но потом одумывается и спешит спросить:
- Я же не поврежу нашему первенцу?
- Нееет. - трясусь я от непрекращающегося ритма толчков. - просто держи меня. Сил почти не осталось... вот-вот... - блею, комментируя свое состояние.
- Моя сладкая сдоба. Ты таешь подо мной, как лавашак и сохан. Твое тело - сплошное наслаждение, как медленно поглощаемые шолезард или зульбия-бимие. - продолжал иранец, придерживая меня за талию, тему сиропно-медовых изделий.
Я бы послала его не только лесом, но и значительно дальше, глубже и с последствиями, но внутри уже все пульсирует. В голову до кажущегося шевеления волос удаляет волна оргазма, поднявшаяся, как цунами от промежности.
