- Какая же ты умница! Как мне везет на верных и добрых друзей! Дай, я тебя еще раз обниму! Сегодня вечер обнимашек!
- Жаль, что не поддержишь нас с "Татратеа". Возьми сок или воду. Мы за упокой души Адама будем пить... - проговорила Маре, разливающая в рюмки алкоголь.
- Жилка, расскажи, как все произошло и где сейчас малыши? - попросила я, вглядываясь в грустные зеленые глаза подруги.
- Девочки, мне многое не сообщили. Эти их грёбаные военные тайны... В цинковом гробу привезли и похоронили, как героя. Детей родители Адама пока забрали. Побудут, потом вернусь и заберу. Двадцать седьмого июля случилось. Пока доставили его тело на родину, пока подготовили всё... Похоронили шестого августа. Я и попрощаться не могла. Дома все напоминает о нём.
Я придвинулась к подруге и обняла её рукой за плечо.
- Тссс. Не начинай снова. Лицо красное и нос распух.
- Ну, и пусть. Не для кого больше красивой быть. Любимый погиб. Мишка, у меня такая тоска, такая страшная усталость - принимать соболезнования и говорить, говорить, говорить... Снова и снова повторять о горе. Душу рвать по-живому. Сил нет. Хочется самой умереть.
- У тебя дети. Даже не смей! Не думай так. - накрыв своей ладонью руку подружки, прошептала ей.
Но Жилка думала и думала. Она не могла больше ни о чем другом размышлять. Только о её погибшем любимом.
- Его из снега вытаскивали, он провалился глубоко. Так сказал один из команды...
- Дай мне гитару, Маре, - попросила Варя на русском и хорватка Маре, не знающая языка её поняла, протянув тут же шестиструнку.
Гостья чуть повернула колок первой струны, ловя верный звук, и следом подогнала строй остальных.
- Я тихонечко. Если кто-то уже спит. Мишико, пожалуйста, переведи девочкам, о чем я тут...
И она запела на русском:
"Заверни меня в снег!
Заверни меня в снег,
будто в пух, что кружит надо мною.
Пусть согреет озябшую душу зимою,
прекратив навсегда мой напрасный забег -
за судьбою,
за счастьем,
за призрачным чувством моим,
поцелуем запястья,
извечным вопросом:
я ответно любим?!
Заверни меня в снег!
Заверни меня в снег.
Опуши без пробелов.
Здесь устрою свой вечный ночлег,
в стылом саване белом.
Заверни меня в снег..."
Я перевела подруге, о чём поет Варя.
И сразу пожалела.
Жилка зарыдала, заголосила.
- Это об Адаме. Это о нём... Откуда твоя Варя знала? Мне больно, Мишка...
Ее плечи тряслись и она вся ссутулилась.
Похудевшая.
Угловатая…
Я смотрела и пугалась будущего.
Мне вдруг показалось, что никогда больше в этой жизни не увижу на веснушчатом лице подружки улыбку.
И от таких выводов я заплакала тоже.
Маре подхватила.
Варя начала промокать салфеткой потёкшую тушь на ресницах, сморкаться...
Все, как один, ревели, выплескивали из себя накопившееся.
У нас проснулись и выходили наружу - разом - все беды.
Что я переживаю.
Что свалилось страшным грузом горя на других…
Теперь мы выли вместе. Недружным хором "песню" про отчаяние.
- Он меня так сильно любил. Так сильно! А я, дура, всё никак нагуляться не могла... А теперь одна и мне никого, кроме Адама, не надо…
- Выпей воды. - протянула ей стакан Маре.
- Нет. Давайте, девочки, выпьем за нас. Спасибо вам, что поддерживаете душевно. И Томичке тоже. Если бы не ты, дура Мишка, надо было мне его еще на твоей свадьбе его украсть.
Она прыснула сквозь слезы. И пошла разрядка. Истеричным смехом.
- Воды? - кивнула я, зная средство от такого.
Жилка хохотала и всхлипывала, дёргаясь всем телом.
Я взяла стакан и выплеснула ей в лицо. Потом взяла кухонную полотняную салфетку и протянула рыжей.
- Да. Спасибо. Теперь полегчает. - вздыхая и все еще вздрагивая говорила она и вытиралась...
Маре затянула хорватскую жизненную песню. Томица с балкона ей подпел...
Потом Варя снова взяла гитару.
Говорили. Слушали. Включили чайник и заварили чай.
Барба Иван, вывевший Морку, посмотрел на нас, не стал мешать. Но вскоре принес и зажёг чадящую на столе в подставке спираль от ненасытных комаров...
Общение с подругами затянулось до полуночи.
Меня позвал Томислав.
- Мишико, Бахрам не хочет без тебя дальше спать. В туалет разрешил его сводить, а дальше — где моя мама и всё!
Следующие дни с Варей и Жилкой, еще один приезд Маре и Петры разбавили будни бесполезного ожидания вестей из Ирана. Вскоре пришлось снова плакать, расставаясь непонятно на сколько, и все разъехались...
Пришло время. Оливы в саду собирали вместе. Даже мой малыш помогал. Ему понравилось это занятие и он с удовольствием пробовал полученное из урожая свежевыжатое масло...
- Ты можешь отлучаться в Загреб. Главное, не пропускай назначенные даты обследования и, как мы уже обговорили, в двадцатых числах ноября — возвращайся в Новалю и уже никуда... - объясняла мне моя гинеколог на одном из приемов перед нашим с Томиславом отъездом с острова.
Хорват спешил домой. Его сокурсники устроили юбилейную встречу выпускников в столице и даже Милан вместе с женой Кайей, но без сынули, которого они оставили на бабушку и дедушку с многочисленной родней маори, прилетели из Новой Зеландии - повидаться сначала на Пагу с татой, братом Боро и его семьей, а потом — отправились в Загреб, отдохнуть и провести остаток отпуска в Европе.
- Дуйе, его кузен Филипп прицепом, Дражен, конечно, Крешо с Лукой, жены некоторых, кто сможет, Бранко и другие — все мои приятели по университету, а Брайко — по службе в армии… - перечислял хорват довольным тоном, кто соберётся.
В ресторан я отказалась идти. Во-первых, не хотелось в шумную и в большинстве - незнакомую компанию. А еще опасалась светиться, пусть и в своём новом прикиде брюнетки с серо-голубым цветом линз.
- Завтра открывается в парке напротив рождественская ярмарка. Пойдем? Мило и Кайя хотят тебя увидеть.
- Да. Погодка приятная. Люблю первый снег, чтобы только-только покрыл землю, но без сугробов. В Загребе как раз самое то… - согласилась, собираясь не столько тусоваться с приятелями хорвата, сколько подышать свежим воздухом, пройтись аллеей платанов.
- Только ты потеплее оденься. Я видел твое шерстяное вязаное платье из бутика, что вы с Петрой купили. Ты в нем неотразима.
- Томичко, прекрати лить в мои уши подобострастные комплименты. Я, как бочка, и в зеркало не помещаюсь. Даже Морка, когда я ее беру на руки, боится дышать и прислушивается к движениям пацанов в животе. А ты?! "Платье надень". Оно слишком нарядное. Белое и длинное. Это вечерний прикид, хоть и зимний.
- Как раз подойдет. — странно и загадочно улыбаясь подтвердил хорват. - И эта твоя подвеска я виде луны тоже. Тэта Иза придет к нам и побудет с Бахрамом и Моркой. А мы попробуем рождественские вкусности...
- Ладно, пойдем. Это же не на свадьбу. — хохотнула я нервно, прикоснувшись пальцами к подвеске, что подарил Зхубин мне и сыну, повторив несколько раз: "Не снимай, даже в душе".
Тряхнув головой, прогоняя воспоминание, я спросила:
- Помнишь, у меня был кошмар?
- Когда Djed Mraz замахивался ножом, а растекалось красным по белому горячее вино на морозе? — Томислав произнес вроде бы иронично, но в его взгляде сквозила сейчас неподдельная тревога.
Даже изменился в лице и хрипло попросил:
— Ты от меня, как придём в Зриневац, на ярмарку, ни на шаг. Поняла?
- Да. Слава Богу, после отъезда из Ирана и нашего с сыном бегства из Моравии мне ничего страшного не снится. Да и, чего бояться? Все уже прошло. Я замужем. У меня скоро родятся мальчики и я стану мнгодетной мамашей. Ох, хоть бы только удалось похудеть... Госпожа Мандич хвалит, что я набрала вес, а меня это ввергает в ужас.
- Все будет хорошо! — твердым и уверенным тоном предрек Томица, как тогда, во время нашего ужина с его отцом, барба Иван успокаивал меня.
