Я вдруг понимаю, что за исключением того вынужденного “рукопожатия” в аэропорту, Воеводин за целый день ни разу меня не коснулся. Мой бывший муж, который раньше никогда не мог держать руки при себе и использовал любую возможность, чтобы продемонстрировать мне свое желание, сейчас брезгует мной, считая что я ему изменила. Какое счастье!

Вот только секундное облегчение тут же сменяется новым приступом удушья, когда он хищно усмехается и заявляет:

— Надеюсь, ты не забыла где спальня, дорогая?

От его слов я моментально цепенею и замираю на месте. Он же не думает… не рассчитывает? Нет, это не реально, он бы не стал…

— Расслабься, дорогая супруга, — моя реакция его явно веселит. — У меня нет ни малейшего желания “закреплять” наш союз заново. А если учесть, что твой любовничек сейчас вне зоны доступа… придется тебе посидеть на голодном пайке.

Мне даже не хочется грубить в ответ. В голове вертится не один десяток язвительных реплик по поводу его связи с моей сестрой, но облегчение, которое вызывают его слова смывают всю обиду. Сердце, рухнувшее в пятки, снова возвращается в свою клетку. Пусть сколько угодно считает меня грязной изменницей. Если это убережет меня от физической близости, я совсем не против. Потому что после той уродливой сцены в его кабинете почти два года назад, я бы просто не смогла… Даже если бы от этого зависела моя жизнь…

В доме есть две гостевые комнаты и я искренне рада, что Кирилл решил переместиться туда.

Опускаю Мишу на пол и он тут же устремляется на исследование нового места. Я же делаю себе мысленные пометки о том, что надо переставить вазу со стола куда-то повыше, купить защитные уголки на мебель и… понимаю, что здесь практически ничего не изменилось со времени моего отъезда. Комната выглядит законсервированной. Будто я не на почти два года исчезла, а просто вышла в магазин за хлебом.

— Ты ничего не менял? — удивленно спрашиваю у бывшего мужа.

Почему-то я была уверена, что он захочет стереть любые следы моего пребывания в этом доме. Расколотит любимые статуэтки, выбросит все вещи и перекрасит стены. Впрочем, одна из них действительно слегка отличается по оттенку. Я помню, как долго выбирала этот тон белого. Чтобы не желтил, не давал голубой подтон и в то же время не выглядел, как в больнице. Однако сейчас я вижу, что одна из стен в гостиной чуть-чуть отличается от других. Возможно, при дневном свете я бы этого не заметила, но из-за яркого потолочного светильника заметны все нюансы. — Что со стеной?

— Я даже не удивлен, — в его голосе плещется раздражение пополам с весельем. — Тебя не было два года и первое, что ты замечаешь — это перекрашенную стену? Боюсь, темные разводы от бутылки виски, что я туда зашвырнул, огорчили бы тебя сильнее. А вот здесь, — он ведет пальцем по белоснежному полотну, — была вмятина от моего телефона. Вот сюда, если не ошибаюсь, прилетала ваза. Ну а тут, был всего лишь мой кулак. Сбитые костяшки затягивались гораздо дольше, чем дырка в гипсокартоне.

Не мигая гипнотизирую взглядом стену и пытаюсь понять в какую параллельную вселенную я попала. Кирилл никогда не закатывал скандалы, не кричал, не срывался. У него были другие методы борьбы с гневном — утопить врага красиво, а потом спокойно наслаждаться произведенным эффектом. Поэтому мне тяжело представить, как он громил нашу квартиру. Но и врать ему смысла, кажется, нет…

Воспользовавшись тем, что я отвлеклась, Миша успел добежать до стола и схватил с него яркий журнал, попутно задев локтем вазу. Я несусь к нему, хоть и понимаю, что уже не успею, но в этот момент Кирилл ловко ловит ее и слегка прищурившись, говорит:

— Дружище, ты наверное, еще не знаешь, но у твоей мамы пунктик по поводу порядка. Эту вазу она притащила сюда из Италии, заплатив кучу денег за перевес багажа. Давай не будем ее ронять, ладно?

Миша с интересом смотрит на Воеводина, а затем переводит взгляд на меня и как бы спрашивает подтверждения:

— Мамама?

— Дядя прав, — нервно сглотнув, говорю ему: — Не надо разбивать вазу.

Слово “дядя” чувствуется инородно. Будто я учу новый язык и до конца не уверена, что верно запомнила звуки и буквы. Но и сказать правду я ему не могу. По крайней мере, до того как мы юридически оформим контракт. Он нас не отпустит. Ни за что не согласится на цивилизованный развод, а значит снова найдет способ запугать меня жизнью сына или моей собственной.

Поэтому сейчас он будет просто “дядей”, а уже потом мы можем обсудить возможность его присутствия в нашей жизни. На моих условиях.

Глава 8

Глава 8

На свой страх и риск оставляю сына одного в спальне и иду в гостиную. Мне просто необходимо получить ответы на мои вопросы. Хотя бы на некоторые из них.

— Уснул? — коротко спрашивает Кирилл, наливая в пузатый стакан какой-то напиток.

— Надо будет купить детскую кроватку, — замечаю я. Сейчас мне пришлось обложить сына подушками и придвинуть массивное кресло к кровати, чтобы он во сне не свалился на пол. — После окончания нашей… хм, сделки, можешь выставить ее на продажу.

— После окончания сделки, я весь этот гребанный дом выставлю на продажу, — с надрывом, словно раненный зверь, рявкает он. Вертит в руках свой бокал, но на этот раз решает пощадить стену и залпом опрокидывает в себя жидкость.

— Мне нужны ответы, — нервно сглатываю.

Раньше Кирилл редко употреблял крепкие напитки. Тем более, дома. На каком-нибудь мероприятии или в компании — да, но сам же говорил, что пить дома в одиночестве это первый признак алкоголизма. Сейчас же, глядя на вереницу полупустых бутылок в баре, я понимаю, что он явно пересмотрел свои взгляды.

— Мне тоже, — с горечью усмехается он. — Вот только вряд ли я поверю хоть единому твоему слову.

Понимая, что если начнем высказывать друг другу взаимные претензии, то нам и всей ночи не хватит, я выбрасываю белый флаг и повторяю свой вопрос из автомобиля:

— Что имели в виду журналисты? О каких статьях шла речь?

— Об этих, — на стол передо мной летит папка с газетными вырезками.

Правда, при ближайшем рассмотрении я вижу, что настоящих газетных там всего две статьи, все остальное — распечатки из интернет-изданий и местных новостных каналов из мессенджера.

— Это фотошоп, — неуверенно мычу, просматривая фотографии. — Причем, не очень качественный.

— Это, дорогая, грим, — снисходительно поясняет он. — Причем, очень качественный.

Оторопь берет, когда я рассматриваю снимки. Под некоторыми идут огромные статьи о каких-то мероприятиях, под другими же всего несколько слов. Мои глаза выхватывают обрывки фраз, отдельные слова, суть которых сводится к тому, что молодая жена мэра окончательно запустила себя и в скором будущем такому красавчику придется искать любовницу.

Начинаю дышать глубже и словно мантру повторяю про себя: это не обо мне. Все эти слова не обо мне.

Шок постепенно отпускает, когда я начинаю мыслить рационально и цежу сквозь зубы:

— Это же Оля.

Кирилл закатывает глава, дескать “вот это сообразительность” и снова подливает себе напиток. Сейчас, когда эмоции уже не так застилают глаза, я легко узнаю свою сестру. Насколько я, конечно, вообще могу ее знать после того, что произошло. Человек, с которым я росла, с которым делилась своими секретами и переживаниями, никогда бы так со мной не поступил. Не после того, что случилось с нашей мамой… Не после того, что я тогда пережила! Но тем не менее, я своими глазами видела их тогда в кабинете мужа.

На этих снимках она еще больше похожа на меня. И дело даже не в том, что на ней моя одежда, а за талию ее приобнимает мой муж. Она, словно нечеткая ксекоропия, распечатанная на дешевом принтере. Вроде и выглядит идентично, но ни за что не спутаешь. Хотя, судя по всему, никто особо и не заморачивался с тем, чтобы искать отличия.

Рост у нас одинаковый, волосы сестра нарастила или же попросту надела парик, но на фото они такой же длины, как мои. По крайней мере, такими они были два года назад. Сейчас они еще больше отрасли, потому за последний год я не нашла время даже кончики подстричь.