Я будто со стороны за нами наблюдаю. Словно все это не сейчас происходит, а является лишь фрагментом из прошлого. Мы в нашей спальне. Вдвоем. Все естественно и правильно.

Когда Миша только родился, я залпом проглатывала книги по детской психологии. Во многих из них немало внимания уделялось и персоне матери. Так вот, в одной из статей я увидела смешной термин “затроганность”. Автор пояснял, что многие молодые мамы это испытывают. Когда в течение дня маленькие ручки постоянно их трогают, нуждаются, зовут и всячески эксплуатируют, женщина перестает чувствовать связь со своим телом. И часто когда муж в конце дня настаивает на близости, молодые мамы просто не могут справиться с тактильной усталостью и просят супруга оставить их в покое. Что, естественно, во многих случаях приводит к обидам и непонимания.

Тогда я лишь мельком взглянула на этот термин, решив что подобный феномен мне точно не грозит. Но сейчас я почему-то вспоминаю именно его. Правда, совсем не в том смысле. Мне, наоборот, на ум приходит совершенно другое значение — недотроганность. Сколько меня никто не касался? У меня ведь все это время не только мужчины не было, но и подруг… Никто меня не обнимал, не поглаживал руку при разговоре. Мое тело не просто изголодалось по тактильности, оно словно из полноводного озера превратилось в жалкую лужицу.

И сейчас эти мимолетные прикосновения не только доставляют удовольствие, они мне жизненно необходимы.

Кирилл ведет пальцами по линии декольте, касается ключицы и медленно стягивает бретельку. В любой другой ситуации я бы посмеялась над иронией: какой смысл было прикрывать мою грудь, чтобы спустя пару секунд ее тут же оголить? Но сейчас мне совсем не до смеха. Наоборот, мне страшно.

Страшно, что я его не останавливаю. Страшно, что даже не хочу…

Его ладонь поглаживает груди, пуская ток под кожу. Плечи густо покрываются мурашками, а зубы начинают постукивать, будто жар резко сменился ознобом.

Я трусливо прикрываю веки и шепчу:

— Пожалуйста, прекрати.

Сама себе в этот момент не верю, но видимо, даже в режиме автопилота мозг продолжает протестовать против того, чтобы балом правило тело.

Его рука моментально застывает. Даже несмотря на закрытые глаза я чувствую его взгляд на себе. Каждой клеточкой. Каждым атомом.

— Ты очень красивая, Таисия, — болезненно сипит он.

— Уходи, Кирилл.

— Я не могу оставить тебя одну. У тебя жар. Тебе может стать хуже.

— Не надо… Больше никогда… никогда не заходи в мою спальню.

— Я просто хочу помочь.

— Если ты действительно хочешь помочь, то найти того, кто угрожает нашей семье.

— Я же говорил, я не позволю никому причинить вам вред.

— Ты не всегда будешь рядом, Кирилл.

— Чушь, — начинает он и тут же запинается, впиваясь в меня подозрительным взглядом. Будто только сейчас вспоминает о нашем договоре. Или он успел решить, что в свете последних событий сделка отменяется?

— Я вас не отпущу, Тая, — голос пропитан одержимостью. Совсем не оставляет маневров для обсуждения.

— У тебя нет выбора, — отзываюсь безжизненно.

— Вы моя семья. Мои. Любой ценой!

От последних слов внутри все холодеет и сердце пропускает несколько жизненно важных ударов. Он похож на безумца. То ли мои глаза, наконец, привыкли к темноте, то ли в дело вступило воображение, но в данный момент я отчетливо вижу его лицо. Лихорадочный блеск глаз, напряженные скулы и решимость… Вот она-то и вселяет в меня больше всего страха. Липкого. Обволакивающего.

Кирилл умеет добиваться цели. Всегда идет до конца. И если он поставил себе задачу удержать нас любой ценой, то ни перед чем не остановится.

— Хватит меня ломать, — умоляю. — Пожалей сына, Кирилл. Он не заслуживает видеть такие отношения. У него будут оба родителя, мы не уедем, но… мы просто будем не вместе. У него будет мама и папа, но “нас” не будет. Больше никогда.

— Я не могу, — выдыхает он. — Как я, черт возьми, могу вас отпустить? Как ты себе это представляешь!?

— Мы позже обговорим детали. Придумаем что-то для прессы. Твои избиратели ничего не заподозрят, не переживай.

— К черту избирателей! — выплевывает он. — Ты всерьез думаешь, что сейчас меня хоть сколько-то это беспокоит?

— А разве нет? — сил на ухмылку нет, поэтому наверняка у меня получается лишь болезненный оскал. — Разве не это тебя всегда заботило? Не ради этого ты, в принципе, хотел ребенка?

— Что за бред? — удивляется он. Искренне, не понимающе.

— Ты помнишь наш разговор о ребенке?

— Я помню, что предлагал тебе завести малыша, но ты отказалась, — чеканит он.

— Потому что я не хотела, чтобы ребенок стал очередной галочкой в твоем списке целей! Как ты тогда сказал? Сейчас самое время, журналисты все чаще и чаще поднимают этот вопрос…

— И? — задыхается он. — Хочешь сказать, что ты поэтому не хотела малыша??

— Я всегда хотела малыша, — в тон ему возмущаюсь. — Но мне было важно, чтобы твое желание исходило из сердца, а не из очередных стратегических подсчетов сколько очков это принесет твоей карьере!

— Господи, Таисия, — Воеводин устало растирает виски. — Почему ты относишься к этому как к взаимоисключающим понятиям? Да, карьера всегда была важна для меня. Но заводить ребенка лишь для того, чтобы манипулировать симпатией электората… Кажется, это слишком даже для твоей богатой фантазии.

Я ничего не отвечаю и Кирилл качает головой. Прикусывает губу, выпускает горячий воздух из легких и обессиленно выдает:

— Иногда мне кажется, что мы с тобой вообще не разговаривали в браке. Ты никогда не рассказывала мне о своей семье, не считала нужным поделиться переживаниями о ребенке… Я должен был мысли твои читать, что ли? Черт возьми, да лучше бы ты скандалы с битьем посуды закатывала, чем вот так вот молча в себе все копила, Тая!

— Вот видишь, — усмехаюсь печально. — Наш брак изначально плохо функционировал. Нет смысла даже пытаться его воскресить. А теперь, пожалуйста, оставь меня одну. Я жутко устала и хочу спать.

Какое-то время Кирилл продолжает сверлить меня взглядом, но затем поднимается с кровати и направляется к выходу. Уже у двери останавливается и бросает на меня последний взгляд. Я поспешно прикрываю глаза, но даже за эти доли секунды меня успевает накрыть волнами отчаяния и безысходности, которые отражаются на его лице.

Глава 39

Глава 39

Кирилл

— Ты в своем уме?

Велес уже добрые десять минут расхаживает из одного угла кабинета в другой и задает один и тот же вопрос.

Я слишком хорошо его знаю, чтобы пытаться сейчас спорить и доказывать свою правоту. Пусть сначала пройдет все стадии принятия. Отрицание уже было. Скоро закончит с гневом и, наверняка, будет пытаться торговаться.

— У тебя есть еще два месяца! — вопит он. — Раз уж ты подписал этот чертов договор, то попытайся хотя бы выжать из него все. Сделай так, чтобы она передумала!

— Она не передумает, Велес, — чеканю раздраженно. — Честно говоря, твоя истерика уже порядком поднадоела. Я поставил тебя в известность не для того, чтобы ты заламывал руки и рвал на себе волосы, как кисейная барышня, а для того, чтобы заранее подготовился к резонансу, который вызовет мой развод.

— Почему сейчас? — не унимается он. — Вы же все выяснили! Господи, да даже ребенок у нее твой, как оказалось! С чего вы решили разводиться?

— С того, что на данный момент это единственный верный вариант.

— Перед выборами? Да, мать твою, самое время!

— Так быстро нас не разведут, успокойся. Заявление мы еще не подавали, месяц дается на пресловутое “примирение”.

— То есть, как раз к выборам успеете, — закатывает он глаза. — Мне, я так понимаю, нужно тебя поздравить? Отличный план, Кирилл! Так тупо свою карьеру не сливал еще ни один политик в истории!

— В данный момент семья для меня первом месте.

— И? Тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь? Если семья для тебя так важна, какого лешего ты надумал разводиться?