— Но вы не посмеялись, — мрачно отзывается Кирилл.

— Нет, — мотаю головой и чувствую, как снова проваливаюсь в этот кошмар. Если я думала, что наша жизнь до этого была адом, то после того, как правда всплыла, все стало еще хуже. И виноватой в этом, естественно, была я…

Глава 37.2

Глава 37.2

— Первым делом отец, естественно, поинтересовался не успела ли я ляпнуть что-то маме. Оправдываться он даже не пытался. Наоборот, считал, что заслуживал похвалы и почета за то, что не шляется каждый раз по новым бабам, а все эти годы изменял с одной. Даже не изменял, нет. Просто был. Жил. Любил. Потому что, — делаю театральную паузу, — все так живут. Моногамия сама по себе противоестественна. И да… именно тогда он попросил меня не делать из этого драму.

Кирилл со свистом выдыхает и воздух между нами буквально на глазах пропитывается горьким осознанием. Мы оба покорно сыграли свои роли. Могла ли я заподозрить что-то неладное, когда Оля решила поговорить об отце? Возможно.

Она знала, что эта тема — мой главный триггер и мы старались ее не касаться. В прошлом это часто приводило к жарким спорам и взаимным обвинениям. Но тем не менее, я все равно попалась не ее удочку и процитировала ту фразу отца. Помню, меня еще удивило, что она могла ее забыть. Как так? Как это, вообще, возможно? Мне кажется, это жалкое оправдание в мою кровь впиталось и словно неизлечимый вирус, будет преследовать до конца жизни. Но я была настолько рада, что не уловила обвинительные нотки в ее голосе, что без задней мысли поддержала разговор.

— Ты рассказала маме? — тихо интересуется Кирилл.

— Естественно, — прикрываю глаза. — Я была уверена, что это принесет ей облегчение. Она столько лет чувствовала, что что-то не так. Всегда подозревала. Не знаю, что это было — интуиция, или папа все-таки был не так аккуратен. Но я думала, что узнав правду, она перестанет принимать таблетки и сможет вести нормальный образ жизни. Мы все сможем…

Но все пошло не так. Абсолютно все. Таблетки она пить не перестала, а наоборот… выпила слишком много.

В тот день я первой вернулась из школы и нашла маму без сознания. Рядом валялись пустые пузырьки с ее лекарствами и еще несколько блистеров. Она тогда всю домашнюю аптечку опустошила. Благо у нас никто не страдал серьезными заболеваниями и каких-то опасных лекарств не было. Доктор впоследствии сказал, что такие действия приведут скорее к тому, что откажет печень, чем к летальному исходу. Ей промыли желудок, подержали в больнице несколько дней и отпустили домой… к семье. Я была уверена, что мама потребует развод, но она не смогла. Или скорее не захотела.

Так наша жизнь перешла на новый круг ада. И винили все почему-то меня. Не отца, который несколько лет обманывал жену, а меня, которая решила рассказать правду. Даже мама… Она часто говорила мне, что лучше бы я ей ничего не говорила.

Один раз я даже нашла в ванной нож. К счастью, она так и не решилась им воспользоваться. Испугалась тогда жутко. Причем, мама расстроилась, что обнаружила его я, а не папа. Я так понимаю, это было очередной попыткой показать ему, как ей плохо. Она хотела, чтобы он испугался, чтобы выбрал, наконец, нашу семью… Но я вновь испортила ее планы. Плохая, плохая дочь!

Родители постоянно ссорились, мама начала пить, скатилась в депрессию. Отец несколько раз пытался уйти из той семьи, но через какое-то время все равно возвращался. У него случился инсульт на этой почве. И снова виновата была я. Потому что из-за меня ему пришлось метаться между двумя семьями. Из-за моей правды.

Нет, вслух меня никто не обвинял. Разве что мама, когда выпьет… Но даже Оля, кажется, меня осуждала. Особенно когда я решила переехать в другой город. Она настаивала на том, что мы не можем бросить родителей одних, что без нас они не справятся и это теперь наша ответственность… Немного двулично, да? Особенно если учесть, что сама она выбрала столичный вуз. Родителям было не по карману учить нас обеих. Еще бы — папе же надо было как-то и о второй семье заботиться! Поэтому дедушка продал дачу и часть денег потратил, чтобы оплатить Ольге первый курс. Отец обещал подсобирать немного за этот год, да и она планировала взяться за ум и перевестись на бюджет. Но в летнюю сессию ее отчислили.

Она хотела кому-то заплатить за перевод на бюджет, но своих накоплений ей не хватало. Сестра снова пришла к дедушке, зная что деньги с продажи дачи у него еще остались. Но он ей отказал, сказав, что это уже моя часть. Там было совсем немного, но так как я выбрала университет попроще и смогла пройти на бюджет, их как раз хватило на первое время. Потому что мне, в отличие от Ольги, никто не собирался оплачивать даже проезд туда. Я уже молчу о том, что мне нужны были хоть какие-то средства на ту же еду и учебники. Оле пришлось вернуться домой. Какое-то время она пыталась уговорить меня поступить в нашем городе, но я была непреклонна.

Не могла. Не могла смотреть на это каждый день. Я даже предложила маме уехать со мной, снимали бы вместе квартиру. Я бы нашла подработку, да и она бы могла выйти хотя бы продавцом. Мы бы справились. Было бы сложно, но мы бы справились. И тем не менее, она отказалась. Она не могла без отца… Она его любила. До безумия.

Я ловлю на себе сочувствующий взгляд Кирилла и задыхаюсь:

— Это больная любовь. Неправильная. Любовь должна приносить счастье. Быть твоей опорой. Чем-то светлым. А когда она сжигает… Когда из-за нее тебя выворачивает и пропадает всякое желание жить… К черту такую любовь!

Последние слова я буквально выплевываю и морщусь. Кажется, я и сама не знаю о ком сейчас говорю — о своих родителях, или все-таки о нас?

Впрочем, какая разница? Вывод-то все равно один… к черту такую любовь!!!

Земля под ногами покачивается, будто мы неожиданно оказались в эпицентре землетрясения. Не сильного. Так… в масштабах одной маленькой семьи. В глазах темнеет от ощущения безысходности и я прикрываю их, пытаясь урвать хотя бы пару секунд передышки.

Делаю несколько глубоких вдохов, которые, естественно никак не помогают. Внутри все по-прежнему кровоточит и гноится. Это слишком больно. Воспоминания о родителях, наложенные на свои собственные полосуют меня наживо.

Чувствую, как в уголках глаз собирается предательская влага, а в следующее мгновение щеки обжигает от его прикосновения. Пальцы Воеводина жалят мою кожу, будто он не слезы растирает, а кислоту. Прикосновение длится меньше секунды. Клянусь, я отпрыгиваю от него мгновенно, но даже за эти жалкие мгновения та хрупкая стена внутри меня, что хоть как-то отделяла от безумия, успевает разлететься в щепки. Распахиваю глаза и проваливаюсь в ледяные озера, до краев наполненные болью и безысходностью. Кажется, именно в этот момент Кирилл, наконец, понимает, что прошлое уже не вернуть.

— Черт возьми, Таисия… Мне жаль, — произносит сочувственно. — Но ты не виновата. Ты же понимаешь, что ты ни в чем не виновата?

— Скажи это моей семье, — горько усмехаюсь. — Всем им. Даже брату… Видимо, решив, что испытала мало хейта от родственников, я решила его найти. Тогда я только закончила учебу и устроилась на первую нормальную работу. Я знала, что мне особо нечего ему предложить, но хотела хоть как-то поддержать его. Все эти годы я переживала, что испортила ему детство. Впрочем, судя по его реакции, переживала не зря. Он даже слушать меня не захотел. Послал куда подальше. Юношеский максимализм во всей красе…

Кирилл открывает рот, чтобы что-то еще сказать, но я лишь мотаю головой. Хватит. Самое главное мы выяснили, а все остальное уже не имеет значение. Перехожу из состояния отчаяния в состояние апатии. Я рада, что мы поговорили. Рада, что наконец, спустя столько времени у меня появились ответы на мои многочисленные вопросы. Но почему-то легче от этого не стало. Абсолютно. Наивно было думать, что правда избавит меня от боли.

— Ты поэтому сбежала? — интересуется Кирилл.

— Я сбежала, потому что заставил меня поверить, что ты мне изменил, Кирилл! Думаешь, если бы не история моих родителей, то я бы сделала вид, что ничего не произошло?