Ладонь вспотела, и руль скользнул в руке.

— У «морских котиков» все просто.

Брови Амелии взлетели вверх, и она резко повернулась ко мне.

— «Котиков»? В смысле... «морских котиков» ВМС?

Я коротко кивнул.

В ее глазах мелькнуло осознание.

— Вот почему у меня было чувство, будто ты пешка в какой-то военной игре.

Я снова кивнул.

— Я думал, что добился своего. Доказал, чего стою. Заслужил это имя. Звания. Всю ту херню, которая прилагается к службе в отрядах, — внутри снова возникло это гадкое, ноющее чувство, которое появлялось каждый раз, стоило мне вспомнить все, что я видел и делал. Оно кололо меня снова и снова. — Я оказался для этого не скроен.

— Почему?

— Потому что принимал все слишком близко к сердцу, — эти полные жалости слова, которые мне раз за разом твердили старшие офицеры, так и не ушли из окопов моей памяти. — В каком-то... экзистенциальном смысле. Чем больше заданий мы выполняли, тем труднее мне было раскладывать по полочкам то, что мы делали. Думать о том, изменит ли это хоть что-то в масштабах вселенной. Мы были марионетками, а ниточки дергал кто-то другой. И этому кому-то никогда не приходилось иметь дела с ранениями, кошмарами и сожалениями. Они не теряли близких. Не видели, к чему приводили их приказы. В отличие от меня и моих парней. Это были избалованные ублюдки, которые дулись, потеряв игрушку, но тут же меняли ее на новую, будто ничего не случилось. Мы воевали не за свободу и высшее благо. Мы не делали мир безопаснее. Мы были просто инструментами, исполнявшими прихоти эгоистичных монстров.

Она тяжело выдохнула.

— Принимать все близко к сердцу — вообще-то это должно быть хорошим качеством, — ее ладонь скользнула в мою, переплетая наши пальцы. — Но я понимаю, как тяжело с этим на такой работе, — она провела подушечкой большого пальца по тыльной стороне моей кисти. — Из-за этого ты не любишь оружие?

Я кивнул.

— Наверное, трудно быть гангстером и ходить без пушки.

Я выдавил ухмылку.

— Хорошо, что я не гангстер.

К счастью, она не стала расспрашивать дальше. За это я и любил Амелию. Ей не нужно было знать что-то просто ради факта. Она пыталась искренне понять суть.

Оставшуюся часть пути до хижины мы ехали в молчаливом напряжении. Оба чувствовали, что наши отношения вот-вот изменятся. Впереди ждали трудности. Риск. И хотя ни один из нас не хотел признавать это вслух, план мог с треском провалиться.

Нас могли поймать с фальшивыми документами.

Кто-то мог нас узнать.

Мы могли проиграться в Вегасе.

Валентайн мог выследить нас — если у него хватит смелости выбраться за пределы своей территории.

Или что-то похуже.

Намного, намного хуже.

Пока я по привычной схеме парковал грузовик возле хижины, накрывая его брезентом и засыпая листьями, чтобы казалось, будто он стоит здесь уже сто лет, Амелия унесла пакеты с продуктами в дом.

Я застал ее у кухонной раковины: она изучала коробки с краской для волос так сосредоточенно, словно готовилась к экзамену. Я отодвинул прикроватную тумбочку и спустился в погреб за остальными вещами.

Увидев в моих руках машинку для стрижки, Амелия удивленно приподняла бровь.

— Это еще зачем?

— Побреюсь наголо.

Она ахнула так, будто в комнате разом кончился воздух.

— Ни за что на свете.

Я улыбнулся.

— Это всего лишь волосы. Отрастут.

Она потянулась ко мне и провела пальцами от лба к затылку. Я закрыл глаза и тихо застонал: по коже побежали мурашки, немного снимая напряжение в мышцах.

— Мне нравятся твои волосы, — тихо призналась она, обнимая меня за шею и наматывая пряди на пальцы.

Я облизал губы, разглядывая изгиб ее рта.

— Побреешь меня? Пожалуйста.

Ее руки переместились с шеи на мои виски. Я прижался щекой к ее левой ладони и закрыл глаза.

Я смертельно устал.

Годы бегства от самого себя сменились погоней за призрачной целью, которую я искал совсем не там, где нужно. Потом это привело меня к работе на Валентайна, а затем — в бега уже от него.

Но рядом с ней...

— Рядом с тобой я впервые за долгие годы обрел покой, — признался я. — Обычно мне удается поспать лишь урывками. Но ты... с тобой я могу перевести дух.

Амелия приподнялась на цыпочки, обхватила мою голову ладонями и поцеловала.

— Я побрею тебя, если сегодня ты ляжешь спать со мной в одну постель.

За исключением пары ночей, когда мы засыпали вместе совершенно случайно, я никогда не ложился с ней в кровать. Даже после того, как между нами была близость, я неизменно уходил на диван. Иногда я обнимал ее, пока она не засыпала, а потом осторожно сползал с матраса и возвращался в гостиную.

Она ни разу не упрекнула меня. В глубине души я находил этому оправдания — мол, так практичнее. Мне ведь нужно вставать и обходить территорию. Зачем ее будить?

Но дело было совсем не в этом.

Я любил ее и до смерти этого боялся.

Но как бы сильно я ни трусил, она меня не боялась. Никогда. И именно это пугало больше всего. Она видела меня. Видела настоящего.

Отказ спать в одной постели оставался одной из последних границ между нами.

— Хорошо, — согласился я, серьезно кивнув.

Обстановка в хижине была спартанской, так что соорудить подобие парикмахерской оказалось непросто. В итоге я усаживался на полу, накинув на плечи полотенце вместо пеньюара, а Амелия стояла позади меня с машинкой в руках.

Она молча выставила нужную длину на насадке и включила прибор. Я закрыл глаза, проваливаясь в гипнотическое жужжание, пока она аккуратно вела лезвием по волосам. Ее нежные, размеренные движения, когда она после каждого прохода приглаживала голову ладонью, смахивая отрезанные пряди, действовали сильнее любого успокоительного. В этих заботливых прикосновениях интима было больше, чем в сексе.

— Ну вот и все.

Я даже не заметил, как затихла машинка. Амелия бережно сняла полотенце с моих плеч, чтобы состриженные волосы не посыпались на одежду.

— Пойдешь посмотришь в зеркало?

Я поднялся в каком-то дурмане и побрел в ванную. Неужели Амелия чувствовала себя так же, когда я усыпил ее хлороформом?

Из зеркала на меня смотрел совсем не тот человек, которым я стал. Это был мальчишка, который когда-то давно побрился наголо перед отправкой в учебку.

Я всегда хотел стать тем, кого тот юный парень боготворил бы.

Мужчиной-то я стал, вот только гордиться мне было нечем.

— Думаю, тянуть не стоит, — сказала Амелия, подходя к двери с коробками краски для волос. — Ну как я справилась?

Я сглотнул и провел ладонью по короткому ежику.

— Отлично. Спасибо.

Она снова принялась изучать инструкцию на коробке.

— Я никогда не красила волосы. Кто знает — может, мне тоже придется побриться наголо.

Я забрал у нее коробку.

— Давай я.

Каким-то чудом мы оба поместились в тесной ванной. Амелия встала перед зеркалом, а я принялся осторожно расчесывать ее волосы, начиная с кончиков и постепенно поднимаясь к корням. Она прикрыла глаза, точь-в-точь как я минуту назад, наслаждаясь трепетом этого момента.

— Как же приятно, когда кто-то другой причесывает тебе волосы, — негромко произнесла она. — У тебя хорошо получается.

Я отложил щетку на раковину и прижался губами к ее виску.

— Я всегда буду делать для тебя все, что в моих силах.

Она улыбнулась.

— Вот поэтому я и доверяю тебе свое окрашивание.

Амелия замерла, пока я смешивал краску с проявителем в маленьком флаконе из коробки. Затем я натянул латексные перчатки, которые достал из аптечки, — терпеть не мог те целлофановые пакеты, что кладут в наборы с краской.

Если выберемся из этой заварухи, надо будет вернуться сюда и пополнить запасы на случай, если хижина понадобится Коулу.

С помощью карандашей и ручек я разделил ее волосы на пряди и заколол их, чтобы работать слой за слоем. Ее аккуратный носик сморщился от едкого, резкого запаха химии. Одну за другой я распускал длинные светлые пряди и тщательно распределял по ним краску.