Она, хоть и неохотно, уснула, привалившись к двери и укрывшись моей курткой из тревожного рюкзака. Где-то на подъезде к Северной Виргинии она перекатилась и уткнулась головой мне в плечо.

Я понимал, что она выбилась из сил и, скорее всего, на нее все еще накатывала тошнота — обычное дело после хлороформа. На фоне этого ее маленькая попытка сбежать на заправке выглядела еще более впечатляюще.

Стрелка бензобака опустилась опасно низко. Нужно было съехать с трассы, заправиться и хоть немного поспать, если я хочу доехать и не улететь в кювет.

И поесть.

Нам обоим требовалось что-то посытнее одной газировки и пачки крендельков, которые мы разделили на двоих.

Путешествовать с наличкой — та еще морока. С одной стороны, никаких транзакций по картам, по которым нас могли бы засечь. С другой — это значило, что мне придется идти внутрь и общаться с живым человеком, который увидит мое лицо и сможет меня опознать.

Мы с Амелией не то чтобы сливались с толпой. Она — хрупкая, изящная девчонка, точеная, как статуэтка: золотистые волосы, огромные голубые глаза и ослепительная улыбка, когда она не грозится от меня сбежать. Я же — двухметровая детина, заросший, забитый татуировками до последнего сантиметра голой кожи. Меня не раз называли угрожающим.

В «Четырех всадниках» мне это было только на руку.

Я не из тех парней, от чьего появления в комнате становится светлее. Я из тех, кто приносит с собой тьму, а потом окрашивает ее в красный. Я тот, перед кем люди сжимаются от страха.

И я их не виню.

Но в ту первую ночь, когда она появилась — пахнущая выпивкой и рыдающая из-за несуществующего жениха, — Амелия улыбнулась моей тьме. Черт, да она с тем же успехом могла похлопать меня по груди и назвать милашкой.

Она казалась из тех девушек, что подберут на обочине бешеного пса, заманят его в машину, притащат домой просто ради того, чтобы отмыть, натянуть на него свитер и называть «самым хорошим мальчиком».

...И я хотел быть ее самым хорошим мальчиком.

Я щелкнул поворотником и плавно перестроился, съезжая в маленький городок. Там обнаружилась всего одна заправка и старая закусочная, переделанная из обычного дома.

Грузовик затрясло и заболтало на ухабах, когда я завернул на парковку. Подмывало попробовать провернуть все по-быстрому: сбегать оплатить, залить полный бак и рвануть дальше, пока Амелия не проснулась.

Но она права. Я не могу держать ее как заложницу.

— Амелия, — тихо позвал я, шевельнув рукой и пытаясь сдвинуть ее, чтобы не испугать.

Она что-то пробормотала, веки дрогнули, но до конца она не проснулась.

Я провел ладонью по ее макушке и спустился к шее. — Амелия, я на заправке. Тебе нужно что-нибудь?

— А? — вяло пробормотала она, отлепляя щеку от моего плеча.

— Я остановился заправиться. Нам надо ехать дальше. Тебе нужно что-нибудь?

Она захлопала глазами, а потом покачала головой.

— Точно? — настоял я. — Нам еще долго ехать.

— Сильно сомневаюсь, что после прошлого раза ты отпустишь меня в туалет одну, а смотреть, как я писаю, у меня нет желания, — проворчала она. — К тому же у меня нет обуви.

— И кто в этом виноват?

Взгляд Амелии был острым как бритва.

— Спи давай, — сказал я. — Я быстро.

Она прищурилась.

— Ты же понимаешь, что оставляешь меня здесь одну?

— Понимаю, — честно ответил я, залезая в сумку и доставая пачку купюр. — Знаю, что ты можешь сбежать. Но не думаю, что ты это сделаешь. — Я наклонил голову, всматриваясь в ее глаза. — Я могу тебе верить? Что ты останешься здесь и не будешь высовываться?

Амелия помедлила, а потом кивнула. Не то чтобы я ей до конца поверил. Обжегшись на молоке, дуешь на воду, наверное.

— Есть хочешь? — спросил я.

Она покачала головой.

— Меня все еще тошнит.

— Скоро пройдет, — пообещал я, вытаскивая ключи из замка зажигания. — Не высовывайся и ложись спать.

Я пошел через парковку, стараясь шагать размеренно. Бег выглядит подозрительно, а мне хотелось остаться незамеченным.

Я молча кивнул старику за кассой. Он тут же смерил меня взглядом с ног до головы, но буркнул лишь:

— Доброе утро.

Мой взгляд упал на стойку с одеждой. Я опустошил ее, потом прихватил несколько протеиновых батончиков с витрины, взял энергетик и бутылку воды из холодильника и пошел расплачиваться.

Кассир странно посмотрел на меня, пробивая вещи, которые я набрал для Амелии, но я лишь усмехнулся.

— Моя девочка любит собирать сувениры из всех мест, где мы останавливаемся в поездках, — сказал я с глуповатой, влюбленной улыбкой.

Лицо старика из прожженного погодой сменилось тоскливой задумчивостью.

— А моя жена кружки собирает, — ухмыльнулся он. — Пришлось целый новый шкаф сколотить, просто чтобы всю эту кучу посуды распихать. Уже пятьдесят шесть лет как женаты.

Забрав сдачу и весь улов, я кивнул.

— Потрясающее достижение. Хорошего дня.

Шагая обратно к колонке, я разглядывал кабину грузовика. Издалека она казалась пустой. Но подойдя ближе, я заметил Амелию — она свернулась калачиком на пассажирском сиденье, прямо как кошка.

Не сбежала.

Я воткнул пистолет в бензобак, запустил заправку, после чего открыл дверь и бросил покупки на переднее сиденье. Перебиваться протеиновыми батончиками и энергетиками — удовольствие ниже среднего, но мне бывало и не в таких переделках бывать.

Тело гудело от дикого коктейля из адреналина и усталости. Я скользнул взглядом по старым часам на запястье. Эта привычка въелась в меня намертво. Полагаться на телефон, который можно отследить, просто чтобы узнать время — верх недальновидности. А эти дайверские часы служили мне десятилетиями и были надежны как солнце.

— Амелия, — позвал я, освобождая сиденье и перекидывая батончики с банками в рюкзак.

— А? Мы уже уезжаем? — пробормотала она. — Что-то ты быстро.

Я пододвинул к ней сложенную одежду.

— Принес тебе подарок.

Это ее заинтересовало.

Она села, потерла глаза, забрала вещи и разложила их на коленях. Первым делом пошли копеечные шлепанцы. На ее лице появилась слабая улыбка; девчонка сбросила их на пол и сразу обула, шевеля пальцами ног.

— Как обустроимся, найдем что-нибудь посущественнее, но пока сойдет.

Амелия подняла толстовку, разглядывая рисунок на груди.

— «Боевые пчелы Хани-Холлоу»? Мне теперь рекламировать школу, в которой я не училась и даже не преподавала?

Услышав щелчок пистолета, я выдернул его из бака и вернул на стойку колонки.

— Беднякам не приходится выбирать, лисичка.

Она осмотрела такие же спортивные штаны и сложила все обратно на колени.

— Спасибо, — тихо сказала Амелия, когда я запрыгнул обратно в кабину и захлопнул дверь.

— Мне нужно восемь минут, — предупредил я, устраиваясь в углу между водительским сиденьем и дверью и закрывая глаза. — Пожалуйста, не заставляй меня бегать за тобой.

— Ладно. Не подглядывай, и я никуда не побегу.

Я все-таки подглядел и увидел, как Амелия натягивает штаны прямо под платье:

— Да ладно, будто я там чего-то не видел.

— Это не дает тебе разрешения пялиться, — отрезала она, натягивая толстовку поверх платья, пряча руки в рукава и аккуратно стаскивая подол с бедер и ног, оставаясь при этом полностью прикрытой.

— Слушаюсь, мэм, — буркнул я, закрывая глаза, и мгновенно провалился в сон.

Ровно через восемь минут я открыл глаза, сел прямо и пристегнул ремень. Мне даже на часы смотреть не надо было, чтобы понять, сколько прошло времени. Восьмиминутный сон, а следом доза кофеина и я мог продержаться дольше, чем положено нормальному человеку.

— Сколько еще ехать? — спросила Амелия.

Я вскрыл энергетик и сделал долгий глоток, стараясь, чтобы в организм бахнуло как можно больше и сразу.

— По моим прикидкам, пару часов. Может дольше, смотря в каком состоянии там тропы, когда доберемся.

Она захлопала глазами.

— Прости... тропы?

— Мы не в мотеле у шоссе останавливаемся. Мы едем в глушь Аппалачи. Безопасные дома потому и безопасные, что о них хрен кто знает.