Мейрав хотелось устроить ему сцену, сделать ему больно, но она сдержалась. В глазах Зива она увидела настоящий ужас. Гили действительно в опасности.

— Обещай мне, что отвезешь его куда-нибудь, — прошептал он.

Мейрав не ответила.

Зив нарушил молчание:

— Мне надо идти, — и, сгорбившись, пошел прочь.

Внезапно она окликнула его. Он обернулся.

— Береги себя, — неожиданно для себя попросила Мейрав.

Инспектор Эли Нахум сидел в машине и наблюдал за домом Ади Регев. Вечером на этой улице невозможно найти место для парковки, но в утренний час автомобилей почти не было. Что, черт побери, он здесь делает? Скорее всего, Ади, как и большинство местных жителей, сейчас на работе. И даже если она дома, что с того? Зачем он сюда явился?

Прошло всего несколько дней с тех пор, как его отправили в вынужденный отпуск, а ему уже невмоготу сидеть дома. Он ходит из угла в угол, как арестант, ищет, чем бы заняться, и все впустую. Злость на то, как с ним обошлись — вышвырнули после стольких лет преданной службы, не дает ему покоя.

Раздражение, как положено, Нахум выплескивает на жену, Лею. Что бы она ни сказала, все выводит его из себя; в ее словах ему слышится осуждение, разочарование и стыд за то, что он не работает. На протяжении долгих лет их роли были четко распределены. Он — на работе, зарабатывает на содержание семьи, она — дома, растит детей. А теперь, задолго до срока выхода на пенсию, он с утра до ночи сидит вместе с ней дома. Вначале он планировал вообще ничего не рассказывать жене, пока ситуация не прояснится, но злые языки опередили его. Брат Леи тоже коп, и не успел Нахум добраться до дому, как позвонила невестка — хотела выяснить, верны ли слухи, распространившиеся в полицейском участке.

Поэтому Нахум еще вчера решил: если он не хочет помимо работы потерять еще и семью, из дома лучше куда-нибудь уйти. Сначала неожиданно для самого себя он припарковался возле дома Зива Нево. К счастью, у него не забрали служебную машину. Несколько часов он смотрел на дверь и ждал, не выйдет ли Зив. Просто так, без всякой цели. Ведь ему хорошо известно, что с парня сняли обвинения. Даже если обнаружатся новые доказательства, это ничего не изменит. Решение суда нельзя оспорить.

Нево не показывался. Нахум заскучал, завел машину, поехал к дому Ади Регев и принялся караулить там. Ее-то он как раз увидел — в шесть вечера она возвратилась с работы. Подходить к ней, конечно, не стал. Что он ей скажет? Нахум еще с полчаса походил вокруг дома: высматривал, не сидит ли по-прежнему в засаде ее отец, Ярон Регев. Если бы Нахум встретил Ярона, пожалуй, признался бы ему, что теперь он тоже одержим идеей поймать насильника. В восемь вечера, когда жена позвонила узнать, куда он пропал, Эли поехал домой.

И вот он снова здесь. Бессмысленно сидит напротив дома Ади, не найдя другого повода выйти из дома, потому что, лишившись работы, не знает, чем себя занять. Как известно, преступники возвращаются на место преступления. Похоже, копы тоже. В печальной задумчивости Нахум положил голову на руль.

Стук по корпусу машины заставил его вздрогнуть. Пожилая дама показывала знаками, чтобы он опустил стекло.

— Из полиции, — не то спросила, не то констатировала она.

Он кивнул.

— Я хочу подать жалобу, — сообщила дама в узкую щель приспущенного окна.

Нахум пока еще не задумывался, как его воспринимают окружающие, уж слишком сильно был погружен в себя и свои переживания. Может, она думает, что он тут кого-то стережет? Квартал, например, чтоб не убежал? Он усмехнулся про себя.

— Если есть какие-то жалобы, надо пойти в ближайший участок, — неохотно проговорил инспектор и протянул руку к ключу зажигания, словно собираясь завести мотор и уехать.

— В этом доме, — заявила старушка, не обращая внимания на его слова и взмахом руки указывая на здание на противоположной стороне улицы, — на четвертом этаже живет человек, его зовут Илан Мирон, и он не убирает за своей собакой. Справедливости ради должна сказать, что поначалу, когда полтора месяца назад он только сюда переехал, то убирал, да. Но вот уже десять ночей я вижу, как он…

— Прошу прощения, я очень спешу, — прервал ее Нахум. — Предлагаю обратиться по этому вопросу в тельавивский муниципалитет…

— В том-то и дело, — прервала теперь она его, — что я обращалась. Отправила два письма. И звонила на горячую линию. Но ничего не помогает. Они не готовы присылать инспекторов в час ночи, когда он выводит гулять собаку…

— Ну что ж, попробуйте все же достучаться до них. В конце концов, я верю, все получится, — произнес Эли ни к чему не обязывающую фразу и завел машину.

Но вдруг задумался и выключил зажигание. Пригляделся к собеседнице, все еще стоявшей возле автомобиля. Почему дама столь преклонного возраста — ей лет семьдесят, если не восемьдесят, — не спит уже целых десять ночей?

Нахум вышел из машины. Если и не поможет, то уж точно не повредит. В конце концов, он все равно ничем не занят.

Боже, какая она маленькая! Чтобы посмотреть ему в лицо, дама запрокинула голову и слегка отступила назад.

— Я готов сделать исключение и принять жалобу, — сказал бывший полицейский, и она довольно улыбнулась в ответ.

Нахум сидел один в гостиной и слушал, как хозяйка хлопочет на кухне. Он говорил ей, что не хочет ни пить, ни есть и что у него мало времени, но уже понял, что его заверения не имеют никакого значения и его судьба решена.

Семейные фотографии улыбающихся людей глядели на него с потемневшего комода. Без всяких вопросов ясно, что вон тот мужчина — на старых фотографиях он есть, а на более свежих нет — это ее покойный муж и что теперь она вдова и живет одна.

Наверное, его родители и Сара Глезер были родом из разных мест, однако ее квартира напомнила ему ту, где он вырос: массивная мебель, полотняные накидки на креслах, сувенирчики из заграничных поездок, тяжелые шторы, а главное — неистребимый запах нафталина. Совсем как в квартире его родителей. У Нахума защемило сердце. Его отец умер от тяжелой болезни, когда Эли еще работал в интендантстве; ему так и не довелось узнать, что сын сумел реализовать свою мечту и попасть на курсы подготовки офицеров. Мама, которая всю жизнь была абсолютно здоровой, умерла от сердечного приступа спустя два с половиной года после смерти отца.

Нахум встал и вышел на балкон. Точно такой же балкон был и у его родителей, вспомнил он. Тут даже стоял такой же точно шезлонг. Нахум аккуратно раздвинул пластины жалюзи. Интересно, что можно отсюда увидеть? К его разочарованию, балкон выходил на проезжую часть. Нападение на Ади Регев произошло с другой стороны дома. Нет никакой надежды, что Сара Глезер могла что-то увидеть.

В ночь преступления он приказал следователям обойти все квартиры в районе и допросить соседей. Сам он по квартирам не ходил, счел, что ему лучше остаться с криминалистами, обследовавшими место преступления, и контролировать их работу. Оперативники вернулись с пустыми руками. Никто ничего не видел и не слышал, доложили они. Нападение произошло поздно ночью, и, как рассказала сама Ади Регев, насильник зажал ей рот, чтобы она не кричала. И вообще все это длилось каких-нибудь десять минут.

— Чай готов, прошу к столу, — вышла из кухни хозяйка.

Она поставила перед ним чай в тонкой фарфоровой чашке на блюдечке и тарелочку с пирожками и извинилась, что у нее нет ничего вкуснее — она не ждала гостей. По ее взгляду он понял, что не стоит даже пытаться говорить с ней о деле, пока не будет съеден хотя бы один пирожок.

И Нахум, как послушный ребенок, съел и похвалил пирожок, который оказался действительно вкусным, и терпеливо выслушал рассказ о том, что это любимые пирожки Авигаль, и несколько других подробностей из жизни внучки.

— Вернемся к жалобе, — прервал он поток речи хозяйки. — Конечно, конечно. Итак, зовут его Илан Мирон, лет ему примерно тридцать, одевается строго — ну, как адвокат… А где же полицейский блокнот?