— Сначала я хотел бы представить картину в целом. Значит, примерно в час ночи он выходит с собакой… — Нахум попытался направить мысль Сары Глезер в интересующее его русло.

— Точно! Выходит с собакой и не убирает за ней! — театрально провозгласила она.

— Откуда это известно? — спросил он.

Сара Глезер пронзила его взглядом. Она и удивилась его вопросу, и обиделась, что он мог усомниться в ее словах.

— Сафи, мой муж, умер два года назад, — вздохнула она, — и с тех пор мне бывает, как бы это сказать, трудно заснуть, — призналась пожилая дама после некоторого колебания.

— Да, здесь удобно сидеть и смотреть на улицу. — Нахум указал на шезлонг, стоящий на балконе.

— В моем возрасте… когда я гляжу на улицу, это помогает мне скоротать время… — Хозяйка опустила глаза.

Нахум с сочувствием взглянул на нее. Уж он-то отлично знает, как паршиво, когда время некуда девать.

— Да это просто замечательно, когда человека интересует все происходящее вокруг. Сегодняшняя молодежь не желает видеть ничего дальше собственного носа.

— Этот район дорог моему сердцу. Я живу тут уже сорок лет, мои дети выросли здесь. Ситуация становится все хуже. Это правда — людей ничто не волнует. Поэтому я держу руку на пульсе, чтобы знать, что происходит, — поспешила согласиться хозяйка.

— Похоже, я мог бы услышать немало интересного… — гнул свою линию Нахум, но она лишь улыбнулась робко, как юная девушка. — Полиции нужны такие люди. Им удается заметить самые неожиданные вещи! — продолжал он подольщаться к старушке.

Нахум пока не решался напрямую спросить, не видела ли она чего-нибудь в ночь изнасилования. Ему важно было завоевать ее доверие.

— А мне по работе приходится делать нечто подобное. Сколько часов я провел в засаде за годы работы в полиции! Нам очень не хватает помощи жителей города, — разливался Эли соловьем.

— Я должна сообщить кое-что, инспектор Нахум, — заявила Сара Глезер, вдруг решившись на что-то.

— Мне можно рассказать обо всем, что тревожит, — осторожно, чтобы не спугнуть свидетельницу, ответил он.

Глезер подошла к балкону и вытащила из-под шезлонга коробку:

— Об этом никто не знает… — К удивлению инспектора, старушка достала из коробки массивный бинокль. — Вот как я разглядела хулигана, который не убирает за своей собакой, — протягивая бинокль Нахуму, пояснила она.

Нахум повертел его в руках, дабы убедиться, что он не ошибся: это не просто бинокль, а самый современный прибор с системой ночного видения!

Сара Глезер быстрым движением вынула бинокль из его рук и бережно убрала в коробку. По чрезмерной осторожности ее движений он догадался: она сожалеет о том, что поддалась искушению раскрыть ему тайну, которую, несомненно, тщательно скрывала от всех остальных.

— Вернемся к Илану Мирону и его собаке. Мы ведь это обсуждаем? — спросила она и уселась напротив Эли.

— Два месяца назад на заднем дворе этого дома было совершено преступление, — не слушая старушку, тихо сказал инспектор.

Она испуганно прикрыла рот рукой.

— Молодую девушку жестоко изнасиловали. — Он произнес последнее слово чуть не по слогам, чтобы до Сары Глезер дошла важность разговора.

— Да, я знаю, — отозвалась она наконец и вздохнула. — Бедная девочка.

Нахум поднял глаза. Что-то изменилось в выражении старушечьего лица, когда он начал говорить об изнасиловании, и поток речи внезапно иссяк.

— Возможно, кто-то из жильцов видел что-нибудь той ночью? — спросил он.

— Нет. — Она решительно покачала головой. — Я говорила полицейскому, который приходил сюда. Я спала. Было уже поздно. Я ничего не видела.

Нахум не сводил с нее взгляда, она же избегала смотреть на него. Его подмывало напомнить ей, как она только что поведала, что не спит по ночам, но он остановил себя. Не дай бог, уйдет в глухую оборону.

Повисла пауза. Сара Глезер подняла чашку и отхлебнула глоток чая. Нахум заметил, что руки у нее слегка дрожат. Неужели она что-то скрывает? Если так, то надо действовать осторожно. Нахум знал свои недостатки — он был нетерпелив, не умел вовремя остановиться. Они изрядно навредили ему в жизни.

— То, что будет здесь рассказано, останется между нами, — внушительно произнес отстраненный от дела инспектор, будто сообщая важную тайну. — Никто об этом не узнает. Даю слово.

Старушка протянула руку к тумбочке, достала из коробочки бумажный платок и вытерла глаза.

— Мне так стыдно… — прошептала она.

Нахум слушал ее молча, лишь все крепче сжимал чашку остывшего чая. Сара Глезер наблюдала за изнасилованием из окна ванной комнаты, окна которой выходили на другую сторону. Страшная сцена не просто напугала, но буквально парализовала ее. Когда она рассказала, что видела на руке насильника большую татуировку, инспектор одним глотком допил чай и чуть не подавился.

— В вашем поведении нет ничего необычного, — успокоил Нахум старушку, поскольку она принялась извиняться и повторять, что ей очень стыдно.

Понимая, что шансы ничтожны, он все-таки достал из сумки фотографию Зива Нево и протянул ей:

— Это был он?

Сара Глезер внимательно смотрела на снимок. Эли не сводил с нее глаз, пока она изучала фотографию.

— Трудно сказать, — произнесла она задумчиво.

— Внимательнее, пожалуйста, это очень важно, — попросил он.

— Не знаю. Может, он, а может, и нет.

Нахум сидел на скамейке возле дома Сары Глезер. Ему нужно было собраться с мыслями, переварить полученную информацию.

Если бы Оад проявил больше усердия, они бы еще тогда узнали о татуировке. Свидетели часто боятся рассказывать об увиденном — это общеизвестно. Особенно пожилые одинокие женщины. Если бы он обладал нужной информацией в начале следствия, не возникло бы острой необходимости в опознании. К тому же Нахум с помощью показаний Сары Глезер мог бы убедить Ади, что она опознала преступника верно, что волноваться не о чем.

Во время расследования Эли не обратил внимания на особые приметы и теперь изо всех сил пытался вспомнить, была ли у Зива Нево на руке татуировка.

Ади Регев слонялась по квартире, собираясь на работу. Раньше она вскакивала с кровати, быстро одевалась и пулей неслась вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки. Ей так и не удалось вернуться к нормальной жизни. Ади мучило ощущение, будто, пока она выкарабкивалась из ужаса и отвращения, весь мир ушел вперед, а она осталась топтаться где-то позади. Все казалось ей слишком быстрым, слишком шумным, слишком красочным.

Прошло три недели, как Ади вышла на работу, и все вроде бы вернулось на круги своя, но жизнь ее полностью изменилась. Она почти никуда не ходит, о развлечениях думать не может, о новых знакомствах и речи нет. Даже мысль об этом невыносима. Вернувшись с работы, она чаще всего садится смотреть телевизор или играет в какую-нибудь дурацкую компьютерную игру. Больше ничего ей не хочется. Родители настоятельно советуют уехать из Тель-Авива, записаться на учебу, как-то изменить жизнь, и тогда, возможно, ей удастся оставить прошлое позади. Ади слушает их, но никаких шагов не предпринимает. Может, они и правы. Но у нее нет сил.

Бубнит, как всегда, включенный телевизор — идет какая-то утренняя программа. Ади любит слушать вполуха эту банальную болтовню, пока чистит зубы, одевается и без аппетита съедает завтрак. Если не думать о главном, сосредоточиться на обыденных мелких удовольствиях, то удается на время забыться. Поскольку она живет в крошечной квартирке (две такие клетушки получаются из обычной квартиры, поделенной пополам), ей отовсюду отлично слышно телевизор.

Известная фотомодель, прервавшая на год карьеру, чтобы родить ребенка, рассказывала двум журналистам о своих ощущениях от возвращения на подиум, о том, как ей приходится делать паузы во время фотосессии, чтобы покормить ребенка, и с какой легкостью ей удалось вернуть форму. Последнюю часть, про диету, Ади как раз хотела послушать, но журналисты закруглили разговор, потому что подошло время выпуска новостей.