Уже восемь часов! Пора выходить. Она допила кофе и пошла на кухню, но вдруг краем уха услышала, как диктор новостей сообщает «…о еще одном жестоком изнасиловании в Северном Тель-Авиве». Чашка выпала у нее из рук и разбилась в раковине.

Ади показалось, будто бы из квартиры в один миг исчез весь воздух, она начала задыхаться. Диктор продолжал монотонно вещать: изнасилование произошло ночью на улице Стрикер; пострадавшая — незамужняя девушка лет двадцати; насильник сбежал.

Улица Стрикер — это же рядом, за углом. У Ади подкосились ноги, она плюхнулась на стул. До пульта она не дотрагивалась, однако ей почудилось, будто диктор повысил голос прямо-таки до крика: «…всего два месяца назад аналогичное преступление было совершено в том же районе. Насильника арестовали, однако из-за каких-то юридических сложностей освободили; обвинение было переквалифицировано в нападение при отягчающих обстоятельствах; насильник был осужден всего на два года условно. Как сообщили источники в полиции, — продолжал диктор, — ввиду сходства обоих преступлений высока вероятность, что оба нападения совершил один и тот же человек».

Трясущимися руками Ади нашарила пульт и выключила телевизор. В квартире воцарилась тишина. Но слова диктора — «еще одно жестокое изнасилование в Северном Тель-Авиве» и «юридические сложности» — продолжали эхом отдаваться у нее в голове.

Ади затошнило. Мюсли и йогурт, съеденные на завтрак, поднялись к горлу. Она побежала в ванную, ее вырвало. Потом еще раз и еще. Она долго не могла остановить приступы рвоты и беспрерывно текущие слезы. Наконец Ади вышла, по дороге в комнату глянула в зеркало: опухшие глаза, пятна на щеках, растрепанные волосы. Прошло уже два месяца, и она мылась с тех пор сотни раз, но вдруг ощутила, как на нее пахнуло его запахом, опять почувствовала себя больной, хотя надеялась, что ей удалось излечиться.

Она побежала в душ и сорвала с себя одежду. Так же, как в ту ночь, она стояла под струей обжигающе горячей воды, скребла себя и рыдала.

Ади вспомнила последнюю встречу с Эли Нахумом. Что ты будешь чувствовать, если он еще кого-нибудь изнасилует, спрашивал он, но она была так зла, что не хотела ничего слушать. Женщина из прокуратуры тоже просила ее подумать о вероятности очередного изнасилования, и ее слова Ади тоже пропустила мимо ушей.

«Что я наделала! Что же я наделала!» — рыдала Ади, и слезы мешались со струями воды.

Она вышла из ванной и бросилась на кровать. Все умоляли ее не отказываться от показаний на опознании. Но она не желала слушать. Избалованная и эгоистичная дура — вот кто она такая. Это изнасилование на ее совести. Всего в нескольких кварталах отсюда лежит сейчас девушка вся в крови, плачет и дрожит — из-за нее.

Ади встала, подошла к компьютерному столу и достала из ящика визитную карточку Эли Нахума. Она попросит прощения. Скажет ему, что знает: это произошло по ее вине и теперь она готова на все, станет помогать ему сколько потребуется, будет свидетельствовать в суде, сделает все, о чем ее попросят.

Взяв мобильник, Ади увидела: пока она была в душе, несколько раз звонили родители. Должно быть, тоже услышали новость. Дрожащими руками набрала номер, указанный на визитной карточке.

В трубке послышался женский голос.

— Могу ли я поговорить с Эли Нахумом? — спросила она.

— Инспектор Нахум в отпуске, — сухо ответили ей.

— Когда он вернется? — с удивлением осведомилась Ади. Инспектор произвел на нее впечатление человека, который никогда не берет отпуск.

Женщина-коп откашлялась и произнесла:

— В настоящее время это неизвестно, — и повесила трубку.

Детектив Оад Барэль, наконец-то возглавивший серьезное расследование, сильно нервничал. Он так долго ждал этого момента, но теперь его грызло сомнение. А вдруг он еще не готов? Вдруг не сможет оправдать оказанное доверие? И начальство, и пресса — все подгоняют, рассчитывая на скорые результаты.

Еще год назад суперинтендант Моше Навон вызвал Барэля к себе в кабинет и после короткого разговора о делах, находящихся в ведении отдела, сообщил, что командование округа очень довольно его работой. Барэль молча улыбнулся, надеясь услышать о предстоящем повышении. Но, к его большому разочарованию, Навон сказал, что, несмотря на высокую оценку его достижений, пока возможности для карьерного роста нет. Всему виной сокращение бюджета и отсутствие свободных ставок. Оад молчал, ожидая, что Навон хотя бы наметит какие-то перспективы на будущее, намекнет на сроки исполнения заветного желания, но суперинтендант промолчал, встал из-за стола и протянул руку, обозначив таким образом, что встреча завершена. Только у двери, когда разочарованный Барэль уже собирался выйти, Навон похлопал его по плечу и сказал: «У нас серьезные намерения, Барэль. Моя дверь для тебя всегда открыта. Если ты заметишь что-то необычное, чем ты захочешь со мной поделиться и о чем я, по твоему мнению, должен знать, я всегда здесь». Так что, хотя имя Нахума не было упомянуто, Оад понял скрытый смысл послания: его повышение произойдет, только если Нахум лишится своей должности.

Сначала Барэль решил ничего не предпринимать. Он уважал и ценил Эли, который научил его почти всему, что знал сам, и не хотел платить злом за добро. Его время еще придет. Он всегда считал себя хорошим человеком, не способным на предательство.

Но постепенно из разговоров с другими копами и из слов самого Эли он понял, что судьба Эли Нахума решена, что в высоких кабинетах только и поджидают возможности убрать его с должности. Следователь из другого полицейского участка называл Нахума «дохлой лошадью». И хотя Оад старался не показывать виду, у него стала копиться обида на начальника: из-за Эли тормозится его продвижение по службе, он прирос к креслу и не освобождает его для молодых. Его мнение о Нахуме тоже стало меняться, он начал замечать то, что, похоже, давно было ясно всем остальным: Нахум работает по старинке, не воспринимает новые идеи и отказывается менять свой стиль работы.

Когда на них свалилось дело об изнасиловании Ади Регев, Барэль понял: если Нахум оплошает, это станет его последним расследованием. Моше Навон бросил Оаду конец веревки, и, если он ее не поймает, второго такого шанса не будет. Поэтому узнав о попытке Нахума обмануть суд, он сразу пошел к суперинтенданту.

Целыми днями Барэль в напряженном ожидании сидел в кабинете, не в силах смотреть Нахуму в глаза. Рассказывая о промахе Нахума, он по улыбке Навона понял, что тот пустит полученную информацию в ход — это лишь вопрос времени. Суперинтендант даже намекнул, что подумывает, не отправить ли Оада поговорить с Гилади, журналистом, который отравлял Нахуму жизнь. Барэль понимал, что Эли сразу догадается, как информация попала к Навону или в прессу, и уже заготовил аргументы в свою защиту в предстоящем конфликте с Нахумом. Но, к его счастью, еще прежде чем Навон решился на какие-то действия, прокуратура выявила подлог и Нахум был отстранен от должности, так и не узнав о предательстве своего помощника.

Дана Аронова лежала на больничной кровати без сознания. Израненное лицо было почти целиком закрыто бинтами, рот и нос прикрывала кислородная маска, от капельницы к руке спускалась трубочка. На этот раз преступник действовал более жестоко. Дану нашли соседи во дворе дома, где она жила. Всего два дня назад она и ее подруга вернулись из поездки в Эйлат.

Моше Навон позвонил Оаду в четыре часа утра и поручил заняться этим делом. «Это твой шанс, Барэль, — произнес он внушительно. — Не оплошай и не разочаруй меня». Можно было не добавлять «как Эли Нахум». Оад и так понял.

Меньше чем через полчаса он уже приехал в больницу, чтобы взглянуть на пострадавшую. При виде ее избитого, распухшего лица он опустил глаза.

— Пока сложно сказать, сколько времени пройдет, прежде чем она придет в сознание и сможет поговорить с тобой. Не исключено, что она не очнется никогда, — сказал ему врач, стоявший у ее кровати.