Давид хорошо знал Голана, тот ему даже чем-то нравился. Но это еще не повод, чтобы скорбеть о его смерти. Голан сам вырыл себе могилу. В их организации за лишнюю болтовню и за предательство есть только одно наказание. Голан прекрасно это знал. Да и Давиду это было хорошо известно.

Конечно, он не хотел вспоминать, как тринадцать лет назад стоял и смотрел на другую бригаду медиков, выносившую из дома тело его матери. Да разве такое забудешь? Он первым ее обнаружил. Мать умерла от передозировки. Тот день остался в памяти Давида в мельчайших подробностях. Особенно кислый запах смерти, стоявший в квартире. Ему было тогда всего шестнадцать, и, хотя Рахель Мешулам никогда не была хорошей матерью, ее смерть отозвалась в нем пронзительной болью: кроме нее, у него не было никого на свете.

Давид тряхнул головой, пытаясь избавиться от воспоминаний. Что было, то прошло. А сейчас он на работе. И работа — это все, что у него есть. Кем бы он был, если б не работа?

Вчера ему позвонил Шуки Борохов и рассказал, что в последнюю минуту удалось добыть информацию от своих ребят в полиции. Выяснилось, что у Навона и его следственной бригады нет серьезных улик против Фаро. В сущности, вообще никаких улик нет. Просто Голан разболтал своему шурину про наркотики, с которыми они имеют дело, а тот сообщил об этом лучшему другу. И что же? Его лучший друг — коп. Каким же идиотом нужно быть?

Полиция и прокуратура играли с ними в покер, прижимая карты к груди, и все время блефовали. Когда окружная прокурорша позвонила Шуки, он отправил ее по известному адресу.

Санитары открыли заднюю дверь машины «скорой помощи» и вкатили внутрь носилки с телом Голана в черном мешке. Есть правила и законы, которые нельзя нарушать. Зачем он стал болтать с шурином? Слабым людям, не умеющим держать рот на замке, не знающим ни преданности, ни уважения, нет места среди нас.

Шуки передал Давиду приказ Фаро — ликвидировать Голана, но сделать это «деликатно», и Давид понял намек: без выстрелов и взрывов, каким-нибудь тихим способом.

Едва получив распоряжение, он выехал из поселка Шуфа, оставив Нево у Джорджа зализывать раны.

Он позаботился о том, чтобы Голан получил смертельную дозу «кристалла». Даже если полиция заподозрит организацию Фаро в причастности к ликвидации информатора, она никогда не сумеет связать все нити, чтобы выйти на них. Наркотик прошел через множество рук, и все звенья этой цепи заинтересованы в том, чтобы хранить молчание. Никто из них не пойдет против Фаро ради несчастного Голана.

«Скорая» проехала мимо Давида. Двое фельдшеров оживленно переговаривались, сидя рядом с водителем. А какое им дело? Когда приехали забирать мать, то даже не пытались реанимировать ее. Жалкая наркоманка. Кого она волнует?

Мешулам пошел к своей машине. Было холодно, он застегнул куртку. Теперь остается разобраться с Зивом Нево. Шуки сказал, Фаро хочет освободить его. До копов-идиотов дошло наконец, что Нево никого не насиловал.

С одной стороны, почему бы не выпустить Нево? Теперь уже ясно, что он держал рот на замке. Да и Фаро так хочет. С другой стороны, Нево слишком много знает. До сих пор Мешуламу удавалось скрывать от босса, что он делал той ночью на улице Луи Маршала, но ситуация может измениться. Нево может рассказать. Не обязательно копам, а, к примеру, Фаро или своему другу Ноаму. Не хватает, чтобы Фаро пожалел Нево, снова взял к себе водителем, а в один прекрасный день между ними завязалась беседа… и все всплыло.

Давид не хотел жить в постоянном страхе. То, что до сих пор Нево молчит, ничего не гарантирует — сегодня ты в фаворе, завтра — в опале, и тогда все крысы повылезают из своих нор.

Фаро распорядился вернуть Нево в Израиль, но мало ли что может случиться по дороге. Шеф, быть может, и выразит сожаление, но особо сокрушаться не станет. Если Нево умрет, в мире не останется свидетелей его, Давида, грандиозного промаха, единственной ошибки, которую он допустил за все эти годы. Случай с Голаном лишний раз напомнил ему, что за ошибки надо платить. Как бы и ему не оказаться в мешке для трупов, если Фаро узнает, что он сделал. Выбора нет. Он должен позаботиться о себе сам. Никто другой о нем не позаботится.

Эли Нахум припарковал машину на узкой улице, рядом с шикарной виллой. После звонка Мейрав, бывшей жены Нево, общая картина наконец начала проясняться. Конечно, большинство полицейских смотрят на него после того интервью как на врага народа, но все же несколько верных друзей у Нахума осталось. От них он узнал, что этот Мешулам — правая рука Шимона Фаро. Ему переслали несколько фотографий, и Нахум опознал того бандита, которого встретил в квартире Нево.

Выписавшись из больницы, он почти не выходил из дома. Сидел без дела, как старик, мучаясь от боли. Публикация интервью оглушила его. Как он мог допустить такую ошибку? Как не разглядел расставленную ловушку?

Моше Навон позвонил и наорал на него. Остальные молчали. От их молчания было не менее больно: ясно, что они, как и Навон, считают его предателем. Несколько раз Нахум почти готов был позвонить и объясниться. Но попытка оправдаться тем, что его перехитрил двадцатилетний журналист, выглядела бы настолько жалкой и позорной, что лучше уж пусть коллеги полагают, будто он дал интервью по своей воле.

Гилади атаковал его звонками и на мобильный, и на домашний. Несколько дней назад он даже провел несколько часов у Нахума под окнами. Журналист утверждал, что редактор напечатал интервью за его спиной. Ему пришлось из-за этого уволиться, не без гордости пожаловался он. Но Нахум не хотел его слушать. У него не было сил. Мир прекрасно может обойтись и без Эли Нахума. По ночам инспектор с трудом засыпал и еле поднимался утром с постели. Ему не давали покоя мысли о раскрытых им уголовных делах — теперь он не был уверен, что осудили виновных, — и о своем будущем вне полиции.

Телефонный звонок от Мейрав, подобно звонку будильника, одним махом вывел Нахума из уныния, словно вырвал из кошмарного сна. Мейрав напомнила ему, что он не имеет права бездействовать: он должен исправить свои ошибки. Нево, спасший его, теперь сам нуждается в помощи. Нахум обязан остановить насильника, который до сих пор разгуливает на свободе и может исковеркать еще не одну жизнь. И в этом будет виноват именно он, Эли Нахум.

Как и обещал Мейрав, он не стал рассказывать друзьям-полицейским, почему заинтересовался Мешуламом, и ни словом не обмолвился про Зива Нево. Известие о том, что Зив связан с организацией Фаро, его не удивило. Ясно же: коль скоро Зив не насильник, значит, он отказывался рассказать, чем занимался той ночью на улице Луи Маршала, чтобы не выдать какую-то серьезную тайну.

Нахум медленно выбрался из машины. Каждый шаг, каждое резкое движение напоминали о ночной встрече с Давидом Мешуламом. Он посмотрел на забор виллы, утыканный камерами видеонаблюдения. Каждый его шаг отслеживался. За время работы в полиции он приобрел самый разнообразный опыт, но иметь дело с организованной преступностью ему еще не приходилось. Все когда-то бывает в первый раз.

Тяжелая входная дверь открылась. К нему вышел высокий молодой человек, коротко стриженный, весь в черном.

— Скажи своему боссу, что инспектор Эли Нахум хочет поговорить с ним, — громко произнес Нахум на случай, если видеокамеры передают еще и звук.

— Уважаемый, это частное владение, прошу удалиться отсюда, — ответствовал коротко стриженный, указывая рукой на машину, из которой Нахум с таким трудом вылез.

— Скажи своему боссу: если он не хочет сегодня снова вернуться в Абу-Кабир, то имеет смысл меня впустить, — еще громче произнес отстраненный инспектор.

Коротко стриженный посмотрел на него рассеянно, и Эли понял, что парень получает инструкции через наушники. Охранник вернулся к дому и закрыл за собой тяжелую железную дверь, оставив Нахума на улице.

Спустя несколько минут он вышел и сухо пригласил:

— Пойдем.

Фаро, одетый в футболку и тренировочные брюки, развалился в шезлонге посреди просторного сада, наслаждаясь лучами солнца перед бассейном с затейливым фонтаном.