Машина остановилась в пробке. Он увидел рядом полицейский автомобиль. Если сейчас выскочить, вряд ли Мешулам и Меир будут преследовать его. Они наверняка направляются в Петах-Тикву, на заброшенный склад, где смогут допросить его, а после — уничтожить так, что никто не узнает. Пройдет немало месяцев, прежде чем найдут его тело. Да никто и искать особо не будет. Кто вообще заметит его отсутствие?

Нево снова посмотрел на полицейскую машину. Может, это знак и удача наконец смилостивилась над ним?

Но как выйти? Он даже не стал проверять дверь, был уверен, что она заблокирована.

«Думай, думай», — приказал он себе.

Начал кашлять. Никакой реакции. Зашелся в кашле, наклонился, уткнувшись в приборную панель.

— Что такое? — спросил наконец Меир.

— Похоже, меня сейчас вырвет, — сказал Зив сдавленным голосом.

— Только не вздумай наблевать тут в машине, — предупредил Мешулам сзади.

— Не могу… не могу больше терпеть… — Нево изобразил позыв к рвоте.

— Я тебе руки-ноги переломаю, если наблюешь, — пригрозил Меир.

Нево продолжал хрипеть, так что его чуть в самом деле не вырвало. Надо продержаться еще несколько секунд, пока они сами не откроют дверь.

— Открой ему, пусть блюет на дорогу, — скомандовал Мешулам Меиру.

Меир повернулся к нему в нерешительности.

— Ты хочешь нюхать лужу блевотины в салоне? — спросил Мешулам, и Зив, чтобы не возникло сомнений, еще раз изобразил рвотный позыв.

Щелкнула разблокировка дверей.

— Иди блевать на тротуар, сука, — услышал Нево голос Мешулама.

Зив открыл дверь, ступил на землю и обернулся:

— Я никому ничего не рассказывал, я вас не выдал. Скажите это Шимону.

Они смотрели на него с удивлением. Нево хотел еще что-то добавить, но не стал, захлопнул дверцу и побежал между машинами, застывшими в пробке. Он бежал изо всех сил: нужно оторваться от них, позвонить Мейрав, предупредить ее.

Метров через сто Зив оглянулся. Мешулам стоял возле машины и смотрел ему вслед. Его не стали преследовать. Нево смешался с толпой пешеходов на тротуаре.

Эли Нахум вышел из кабинета своего начальника, суперинтенданта Моше Навона, и прислонился к стене, пытаясь успокоить бушевавшие эмоции. Без крепкой стены за спиной он может не выдержать, сорваться, а это ни к чему. Эли всегда старался сдерживать чувства, особенно когда речь шла о работе. В течение многих лет он выстраивал имидж жесткого полицейского, который не жалеет ни себя, ни сотрудников, ни задержанных.

Полицейский, проходивший мимо, с удивлением взглянул на него, наверняка любопытствуя, с чего это он застыл тут как памятник самому себе. Эли ответил вежливой полуулыбкой, давая понять, что смотреть тут совершенно не на что.

— Все нормально? — Полицейский все-таки подошел к нем у.

— Да, да, — кивнул Эли, проявляя признаки нетерпения.

Полицейский еще раз окинул его взором и пошел своей дорогой. Нужно уйти отсюда. Очень скоро все будут знать, что произошло там, в кабинете. Злые языки работают без обеда и выходных. Пусть к этой истории не прибавится хотя бы описание его драматичного выхода из кабинета: бледный как полотно, инспектор Нахум стоит, бессильно прислонившись к стене. Нахум знал, что ему придется заплатить за провал дела Ади Регев. Он, правда, надеялся, что Галит Лави не раскроет его роль в этой истории, но понимал, что шансы невелики, и был готов к выговору с занесением в личное дело, даже к чему-то более серьезному.

Но не к такому. Моше Навон, которого он знал уже много лет, сообщил, что принято решение отстранить его на два месяца от работы. В течение этого времени будет решено, предстанет ли он перед дисциплинарным судом. «Отдел внутренних расследований уже в курсе, а ты ведь знаешь, они своего не упустят», — добавил он извиняющимся голосом.

Нахум побледнел и попытался объяснить Моше, что поступил так, предполагая, что действует в интересах следствия, что это поможет исправить ситуацию, в которой виноват отец потерпевшей…

Моше молча кивал. По его застывшему взгляду Нахум понял, что слова не имеют никакого значения. Их разговор — лишь дань протоколу. Решение уже принято.

У Нахума пересохло во рту. Он хорошо знал, как работает система, и ощутил прилив ярости. Такое отстранение от работы означает конец карьеры. После стольких лет верной службы Нахум заслуживает большего и так просто не сдастся. Он не готов к тому, чтобы его просто взяли и вышвырнули ко всем чертям.

Но не успел он открыть рот, как распахнулась дверь и в самый неудачный момент (пожалуй, даже в подозрительно неудачный момент) в кабинет вошла секретарша Моше и сообщила, что суперинтенданта вызывают на срочное совещание к окружному комиссару. Моше, похоже, ждал ее, вскочил с кресла со словами:

— Не переживай! — и похлопал Нахума по плечу, прежде чем они расстались. — Если в прессе не поднимется шум из-за статеек этого Гилади, я сделаю все возможное, чтобы избежать дисциплинарного суда.

— А если не получится? — спросил Эли.

— Ну ты же знаешь, что существуют творческие способы решения проблемы, — ответил Моше почти шепотом.

Нахум не нуждался в пояснениях, намек был ясен: он всегда может досрочно выйти на пенсию.

— Моше, все это неправильно, — сердито сказал Нахум. — Я принимал решения, как всегда, на благо дела. Меня поставили в безвыходное положение, что требовало особого подхода.

Молчание босса еще сильнее разозлило Нахума. Начальство, когда хотело, очень хорошо умело закрывать глаза на проступки своих подчиненных и прикрывать их от отдела внутренних расследований. Когда-то он тоже пользовался расположением начальства. Теперь, увы, похоже, нет.

— Все будет хорошо, не волнуйся. Я не дам тебя в обиду, — пробормотал Моше, подталкивая Нахума к двери.

Нахум брел по коридору — только бы подальше от кабинета. Ноги словно налились свинцом. Несмотря на бодрые прощальные слова Моше, инспектор — теперь уже бывший инспектор — чувствовал себя раздавленным: он отлично научился читать между строк.

Что он скажет жене? Детям? Нахум много работал и думал о работе даже дома, но они всегда знали, что могут положиться на него, что он сильный, он их обеспечит. А что теперь? Он будет безработным? Будет сидеть дома и смотреть телевизор?

Он должен подумать. Полиция для него — больше чем просто место службы. Эли вложил в свою работу всю душу, отдал ей лучшие годы. Он ее любил. Неужели все кончено?

Нет! Он не собирался сдаваться и сидеть сложа руки. Если нужно, пройдет в любую дверь, а если его вышвырнут, влезет в окно. В системе не так уж мало людей, которые поймут, почему он поступил именно так. Людей, которые помнят его с давних пор. От таких мыслей он взбодрился и, спускаясь по лестнице, почувствовал себя лучше. Все еще впереди. Последнее слово останется за ним.

Он решил заглянуть в свой кабинет — убедиться, что ничего не забыл. Проходя мимо двери своего помощника Оада, Эли остановился. Оад сидел за столом, широко улыбаясь, а вокруг него столпились сотрудники, еще пять минут назад работавшие под руководством Нахума. Лица у всех были праздничные, как будто они собрались на вечеринку. Известие об отстранении Нахума распространилось с невероятной скоростью. Его коллеги узнали об этом раньше, чем он сам.

Ему показалось, будто его пнули ногой в живот. Через месяц к нему придут и скажут, что, к сожалению, принято решение предать его дисциплинарному суду, а может, придумают что-нибудь похуже. И с этим пистолетом, приставленным к виску, ему предложат досрочно выйти на пенсию.

Нахум отступил на несколько шагов назад, не желая, чтоб его увидели таким — сердитым, обиженным и оскорбленным. Надо уйти отсюда как можно быстрее.

Он начал спускаться по ступенькам в сторону выхода, и тут сзади раздался голос Оада:

— Эли, подожди минутку, я хочу поговорить с тобой.

Нахум припустил вниз по лестнице, сделав вид, что не услышал.

Мейрав стояла за салатом в сэндвич-баре неподалеку от своей работы и напряженно торопила взглядом еле ползущую очередь. В половине пятого она должна забрать Гили из садика. Опаздывать нельзя. Ведь она одна. Никто ее не заменит, не разделит с ней заботы. Сегодня, как и всегда, ей придется обедать быстро, прямо за компьютером.