Они прошли шагов триста.

— Стоять, — сказала Майза.

Она шла от ворот, и с ней восемь человек, и все восемь шли ровным шагом, не запыхавшись.

Эда развернулась и ударила первой.

Волна пошла по стерне, поднимая землю. Двое упали. Ленц бросил диск. Диск ушёл в сторону и растаял.

Потом стало быстро.

Римму сбило с ног ударом, которого она не увидела. Она упала на бок, на сломанное ребро, и мир на секунду выключился. Когда включился, Эда лежала в трёх шагах, и вокруг неё воздух был плотный, и Эда не могла поднять голову. Ленц стоял на коленях. Его гнуло к земле — медленно, ровно, как гнёт борца сильнейший борец.

— Этих двоих убрать, — сказала Майза. — Девчонку взять живой. Целой. Аккуратно.

Ленц захрипел.

Римма услышала, как у него в груди что-то подалось. Не сломалось — подалось, с мокрым звуком. Эда выгнулась дугой и не закричала, и от того, что она не закричала, стало ясно, что у неё уже нет воздуха на крик.

Римма поползла к ней.

Её не держали. Её вообще не трогали — она была целая, аккуратная, нужная, и ей позволяли ползти.

Она посмотрела на свою ладонь.

Повязка сползла. Рана лежала поперёк, открытая, и из неё шла кровь — свободно, легко, безо всякого зова, как шла всегда, когда не звали.

Ну.

Ну давай.

Она потянулась к тому месту внутри, куда тянулась двадцать шесть раз в звенящем зале. Место было на месте. Кровь была на месте. Между ними ничего не было — ни моста, ни верёвки, ни двери.

Пожалуйста.

Ленц перестал хрипеть.

И тогда её отпустило.

Не сила отпустила — она сама. Что-то в ней сорвалось с крючка, и Римма перестала звать, и просто закричала, стоя на четвереньках в мокрой стерне, и кровь пошла с ладони вверх.

Она пошла не волоском. Она пошла всей рукой сразу, до локтя, размазанная, злая, и ударила в ближайшего человека, и человек отшатнулся и вытер лицо.

Он вытер лицо.

Всё, что она сделала, — заставила чужого мужика вытереть лицо рукавом.

Она ударила ещё. Кто-то сзади засмеялся. Кровь шла и шла — не туда, куда она гнала, а куда хотела, и из носа тоже пошло, и в глазах стало красно и мутно, и стерня под ладонями сделалась горячей и скользкой.

— Не давайте ей, — сказала Майза откуда-то сверху. — Она себя высушит.

Петля легла Римме на горло.

Воздух кончился сразу, весь. Она увидела близко землю, и на земле — свою кровь, много, чужую по цвету; увидела руку Эды в трёх шагах, разжатую, неподвижную; увидела чей-то сапог.

И в этой темноте, которая уже наваливалась, она поняла одну вещь. Просто и ясно, как понимают вещи, для которых больше нет времени.

Она не сможет. Никогда не смогла бы.

Виталий.

Петля пошла туже.

Виталий.

Ничего. Ни нитки, ни рывка под рёбрами, ни запаха. Чужая рука на затылке и стерня в зубах.

Виталий!

И тогда она заорала.

Не горлом — горло было пережато, из горла шёл сип. Заорало то, что осталось: злость на Майзу, обида за Бренна в переулке, за разжатую руку Эды, за двадцать шесть чёрточек углём на доске, за каплю, которая так и не поднялась.

Крик вышел наружу и пошёл по полю.

Стерня и пыль пошли от неё волной. Кто-то отшатнулся и выругался. У ближнего мага лопнуло что-то в ухе, и он схватился за голову.

Всё.

Больше он ничего не сделал — только шум, только пустой ночной воздух, который никого не убил и никого не спас.

— Кричи, — сказала Майза откуда-то сверху. — Тут некому.

Петля закрылась.

Темнота пошла с краёв, и Римма её пустила — сил держать не было.

И на самом дне, там, где уже не различить, своё это или чужое, под рёбрами один раз тихо потянуло.

Не больно. Ровно.

Виталий…

Виталий

Труба стояла в поле и молчала третий час.

Её обкладывали. Подбивали клинья, ровняли землю, приносили и уносили что-то мелкое, и человек с бородой лопатой всё сидел рядом на корточках и гладил землю ладонями. За это время Виталий успел спуститься со стены, обойти двор, съесть кусок хлеба и вернуться обратно.

Он стоял у зубца и считал.

Ядро огромное, интересно, просто камень или еще и взорвется? Хотя, такой даже если просто в стену даст, мало не покажется.

Ворота дубовые, в две доски, с полосой. Их ставили от людей с бревном.

От такого их никто не ставил.

— Барон.

— Ну.

— Вы битый час одно и то же смотрите, — сказал Викель.

— Я считаю.

— Что насчитали?

— Ворота она вынесет, — сказал Виталий. — С первого раза или со второго, но вынесет. И стены мне тоже не нравится. Кладка старая, известь сыпется, я её пальцем ковырял.

Викель посмотрел вниз. Рукав у него сгорел до плеча ещё утром, и обожжённая кожа блестела от жира, которым её мазали.

— Тогда чего мы стоим?

— Идём смотреть кишку, — сказал Виталий. — Если ворот не будет, вся надежда на неё.

Кишку они с Викелем прошли дважды, от воротного проёма до угла башни.

Телеги стояли, как поставили три дня назад: борт к борту, на боку, без осей, подпёртые изнутри брёвнами. За три дня их сдвинули дважды — один раз коровой, второй раз своими же, когда таскали раненых напрямую. Виталий подпирал заново и злился.

— Клинья бей, — говорил он. — Плотнее. Ещё.

Ров поперёк, у самого конца горловины, тоже был на месте — в рост, глиняный, с косыми кольями по дну.

За полдня туда нанесло хлама. Виталий спустился сам и выкидывал наверх то, чего там быть не должно: обломок лестницы, чей-то шлем, солому. Руки после утреннего боя не держали ничего, и он понял это на третьем броске, но вылезти было уже нельзя, потому что сверху смотрел Ждан со своей косой за спиной, а рядом стояла баба с ведром, у которой утром во дворе убили человека в четырёх шагах.

Радим пришёл с дощечкой.

— Дёгтя полбочки, барон. Масла нет вовсе, всё утром ушло.

— Всё, что есть, — в ров. Поверх кольев, не на дно.

— И солому туда же?

— И солому.

— Ясно. — Радим сделал на дощечке зарубку. — А кормить чем будем, если завтра доживём?

— Ты сначала доживи, потом спрашивай.

— Так я в обратном порядке привык, — сказал Радим. — Сперва спрошу, потом доживу. Оно надёжнее.

Он ушёл, и Виталий заметил, что мужики вокруг посмеиваются, и что копают они после этого чуть быстрее.

Он у меня старостой два месяца и стоит многих. Надо будет сказать ему это вслух. Потом.

Виталий вылез изо рва и посмотрел на трубу в поле.

— Викель.

— Ну.

— Объясни мне одну вещь. — Виталий сел на край рва. — У вас тут магия. Настоящая. Ваш земляной мужик мне сегодня сломал стену голыми руками, за полдня, не подходя.

— Сломал.

— Тогда зачем вообще крепости?

Викель перестал жевать.

— В каком смысле?

— В прямом. Если в крепости сидят маги — её не взять, хоть год стой. Если магов нет — её вскроет один дед с бородой. Она либо непробиваемая, либо картонная, и зависит это не от стен, а от того, кто в ней стоит. Тогда какой смысл в стенах?

— Барон, — сказал Викель медленно, — вы магов сколько видели?

— Достаточно.

— Где?

— Ты, Бренн. В Эшкорне. Лина. Друиды. В поместье. Тут вон двое.

— Вот. — Викель показал жёваной травинкой в поле. — В Солдаре их сотни. У короля их столько, что он ими улицы освещает. У герцогов свои, у графа Айронвейла целая свора, в Карвесте у Перони — свои, при флоте. Их полно, барон. Только они все там, где деньги.

— А тут?

— А тут Кресвел. Ему граф дал двоих. Двоих, барон, на войско в две сотни. — Викель сплюнул. — То ли денег не хватило, то ли Айронвейл пожалел. Скорее пожалел: своих магов никто не отдаёт соседу, который завтра может усилиться. Дают ровно столько, чтоб он победил, но не зазнался.

Радим вернулся с дощечкой и встал рядом, слушая.

— Маг, барон, как хороший конь, — сказал он. — Ты его сперва купи, потом прокорми, потом довези, потом уговори. Только конь дешевле. У нас в округе за всю мою жизнь ни одного не было, и в деревне никто мага живьём не видал, пока эти двое не пришли под стену.