Отряд снова тронулся в путь, теперь уже по самой южной дороге — узкой, разбитой, местами едва различимой среди зарослей, уходящей к границе с Балетори.

Земля вокруг менялась стремительно. Холмы сошли на нет, уступив место низинам, поросшим камышом и осокой; в воздухе усилился тот особый болотный дух — сырость, гниль, что-то сладковато-тухлое; и сама дорога то и дело ныряла в участки настила из брёвен, положенных прямо поверх топи.

Ехали медленно, осторожно — солдаты знали эти места хуже, чем земли Торнео, и то и дело переговаривались, выбирая, какой отворот безопаснее. Один раз лошадь Виталия провалилась копытом в скрытую под мхом яму, но выдернула ногу сама, без падения — обошлось испугом.

С болот тянулась испарина превращая всё вокруг в размытые серые тени. Впереди на холме показалась крепость, торчащая из серой мглы как надгробная плита.

Виталий подобрался в телеге, разглядывая её — и то, что он увидел, было хуже и лучше одновременно того, что он себе представлял.

Крепость оказалась больше, чем он думал — не жалкая башенка, а полноценное укрепление, с внешней стеной, надвратной башней и внутренним двором, различимым даже издалека. Но состояние её было плачевным: стена местами обвалилась, обнажив рваные проломы, будто гигантская челюсть выгрызла куски камня; надвратная башня лишилась крыши; а ворота — сами ворота — стояли распахнутыми настежь, никем не охраняемыми, будто крепости было всё равно, кто и когда в неё войдёт.

— Приехали, — сказал Викель, тоже разглядывая укрепление без особого восторга.

Деревня перед крепостью выглядела не лучше — десятка двадомов, покосившихся, с соломеными крышами, огороды заросшие, дороги между дворами разбитые в грязь. Несколько человек, завидев отряд, поспешно скрылись за заборами, не дожидаясь, кто это такие.

Виталий придержал коня у самого въезда в деревню, разглядывая всё это молча.

Выходит, я первый парень на деревне? Ну, здравствуй, новое баронство. Селяне, встречайте барина.

Они миновали деревню шагом — ни один житель так и не вышел навстречу, только пара собак облаяла отряд из-за заборов, — и въехали в распахнутые ворота крепости.

Внутренний двор встретил их беспорядком: где-то валялись поломанные телеги, где-то — груды камня, старые блоки, веревки. Мусор никто, судя по всему, не убирал месяцами. У коновязи, привалившись к стене, дремал один солдат, явно пьяный; ещё двое сидели у костра посреди двора, и жарили на нем мясо. Они играли в кости и не обратив на прибывших почти никакого внимания, пока не разглядели, что это вооружённый отряд.

В главной башне — обшарпанной, но ещё стоявшей, в отличие от прочих построек, — имелись стекла и вяло болтался выцвевший герб. Меч и щит на кором изображена эта самая башня. Судя по всему, там и обитал кастелян.

Виталий спешился, оглядел двор ещё раз — медленно, оценивающе, тем взглядом, каким смотрят на объект, который придётся чинить своими руками, — и хмыкнул про себя.

Так. Ну что, будущий инженер, вот тебе и дипломная работа. Только вместо зачёта — не сдохнуть в процессе.

— Ну, — сказал он вслух, повернувшись к Викелю, — пойдём знакомиться с хозяином.

Римма

Она не помнила, как уснула.

Просто в какой-то момент вместо потолка над ней оказались своды.

Огромные. Такие, что уходили в темноту, и было не понять, где они кончаются: может, упирались в небо, может, в землю. Колонны были не из камня — из кости. Белой, гладкой, отполированной, как отполированы кости, которые долго пролежали в воде. Между колоннами стояли высокие окна, но не со стеклом — с застывшей кровью, тёмной, в прожилках, и сквозь неё пробивался свет откуда-то снизу, из-под пола.

Римма не знала, как называется такое место.

Это было первое, что она поняла, и от этого стало страшнее, чем от костей. Она никогда не видела ничего похожего. Ни в книгах, ни в хрониках, ни в рассказах отца. В Воренне не строили таких зданий. Ни для кого не строили. Незачем.

Пол был зеркальным. Чёрным, как обсидиан, и в нём отражалось всё — колонны, окна, она сама. Только отражение стояло не так, как она: спина струной, руки по швам. И глаза были не зелёные. Тёмно-красные, как кровь, которая долго стояла и свернулась.

Вокруг — фигуры в капюшонах. Сотни. Тысячи. Они стояли кругами, один внутри другого, и пели. Голоса были низкие, гортанные, нечеловеческие, будто пели не глотки, а сами кости. Языка она не знала. Языка вообще не было — были звуки, которые её тело понимало помимо неё.

С каждым словом из неё выходила кровь. Не из раны на ладони — из каждой поры. Тонкими струйками, как пот, только густая, тяжёлая. Она падала на зеркальный пол и не рассыпалась, а собиралась: в лужи, в ручьи, в реки.

Римма пыталась кричать. Рот открывался, звука не было — будто голос забрали, оставив только дыхание, хриплое, рваное.

Кровь на полу поднималась. Не растекалась — росла вверх, как живая, и из неё выходило оружие. Шипы, иглы, клинки, цепи. Всё острое, всё тёмное, всё живое. Оно росло из крови, как трава из земли, и тянулось к ней — к рукам, к ногам, к горлу.

Она попыталась бежать. Ноги приросли к полу — и она поняла, что пол не пол. Это вода. Чёрная, густая. И она тонет.

Одна из фигур сняла капюшон.

Это была она. Старше. Лицо её, но изрезанное морщинами, которых ещё не было. Волосы не медные — белые, как кость. Глаза красные.

Старшая Римма подошла и встала напротив — по ту сторону зеркала, по ту сторону крови. Посмотрела: не с жалостью, не со злостью. Со спокойствием людей, которые уже всё решили.

И сказала. Не голосом — прямо в голову, как мысль, которая не твоя:

Ты видишь. Ты чувствуешь. Ты проклята. Тебе не убежать.

Римма хотела крикнуть: нет. Хотела сказать, что не такая, что не хочет, что пусть кто-нибудь её остановит.

Все фигуры сняли капюшоны разом. Все они были Риммой. Тысячи глаз впились в неё одним движением. Римма оторопела, спину схватило льдом, холод поднялся к затылку, волоски на руках встали дыбом.

Старшая коротко, без радости улыбнулась и протянула руку.

И оружие, растущее из крови, рвануло — не к ней, к настоящей. Пронзило.

Больно не было. Было холодно. И вместе с холодом пришёл ужас, от которого не спастись: это не сон. Это то, что будет. Это она сама — через десять лет, через двадцать. И изменить нельзя, потому что оно уже случилось.

Она проснулась с криком, застрявшим в горле.

Комната была тёмной, тихой, целой. Окно закрыто, стекло цело. За занавеской брезжил рассвет.