— Мне было двадцать три, — сказал Гурт. — Я вышел ночью через сток, по горло в дерьме. Со мной вышло человек сорок. Дошло восемь.

Он посмотрел на Виталия.

— Тела не хоронили. Знаете почему? Потому что три графа поделили землю и не смогли поделить трупы. Каждый сказал: это не моя земля, пусть чистит сосед. — Он усмехнулся. — Через год там была чума. Теперь туда никто не ходит, и говорят, что земля проклята. Земля не проклята, господин. Земля просто грязная. Её никто не убрал.

Он подвигал плечами.

— Куда деваться восьми? Идти было некуда. Кто пошёл в Балетори — герцог принял, дал землю, не спрашивал. Кто остался — тот на дорогу. С тех пор на этих трактах половина бандитов — куральские. Их не за деньги туда понесло. — Он смотрел мимо Виталия, на стену. — Их понесло, потому что дома нет и людей нет, а душа болит и требует хоть чего-нибудь.

Виталий молчал.

— Так вот, барон, — сказал Гурт. — Айронвейл — сволочь. Тут спору нет. Он вылизал корону, он богат, он набирает армию и он вас убьёт при первой возможности. Всё так. — Он подался вперёд, насколько позволила цепь. — Только из трёх графов, которые месяц стояли над моим городом, самым упорным был не он.

Тишина.

— Ваш маркграф — не добрый человек, — сказал Гурт. — Он просто сейчас слабый. А слабых всегда жалко. И жена его, сука. Хорошо что подохла. Вы поживите тут ещё год, посмотрите, что он делает, когда сильный. Вы же чужак. Вы не можете знать.

Он откинулся к стене и закрыл глаза.

— И ещё. Род Торнео в опале, денег нет, вассалы ненадёжны, король против. Оно, может, и рухнет всё. — Он говорил уже почти сонно. — А когда рухнет, господин, вам надо будет перед кем-то встать на колени. Так вы подумайте заранее, перед кем. Пока вам ещё дают выбирать.

Виталий поднялся.

Он стоял в подвале, среди мокрого камня, и голова у него была совершенно пустая и очень ясная — так бывает, когда тебя ударили, а больно ещё не стало.

Так. Это уже второй. Первым был Хорн — вежливый, улыбчивый, ни разу не соврал. Теперь этот. Разные люди, из разных концов, обоим от меня нужны разные вещи. И оба говорят одно и то же.

«Ты не знаешь, кому служишь».

Ну хорошо. Допустим.

Допустим, Торнео — Ланнистеры. Красивые, гордые, за столом с ними приятно, и всех вокруг они вырезали двести лет назад, а теперь у них плохие времена и их жалко.

А кто тогда Айронвейл? Старки? Ага. Старки, которые лижут сапог узурпатору, скупают магов и открыто набирают армию. Значит, не Старки. Значит, оба Ланнистеры. А кто тогда я? Кто в этих книжках приходит из ниоткуда, без роду и племени, зато с волшебной железякой, и все вокруг наперебой объясняют ему, какой он важный и как он всех спасёт? Я знаю, кто. Такого обычно к третьему тому кто-нибудь буднично убивает, чтоб читатель не расслаблялся. Учтём.

Он взял свечу.

— Гурт.

— Да, господин.

— Ты чего-нибудь ждёшь? Кроме свободы.

Старик подумал.

— Жду, что вы это переживёте, — сказал он. — Мне почему-то хочется, чтоб вы это пережили. Не знаю, зачем мне это.

Виталий пошёл к лестнице.

— И, барон. — Голос догнал его у ступеней. — С вами свяжутся. Скоро. Дорога слишком хорошая, чтоб её оставили человеку, который ни с кем не договорился. Либо вы будете брать и делать вид, что граница на замке, — либо на вашем месте будет тот, кто будет.

Виталий не обернулся.

— Знаю, — сказал он.

Он поднялся по щербатым ступеням, унося свет. Внизу, в темноте, звякнула цепь: старик устраивался на ночь.

Виталий

Проснулся он затемно и лежать остался.

За ставней ещё стояла ночь — та особая, предрассветная, когда всё уже остыло, а солнце ещё и не думало вставать. Башня дышала холодом от болот. Где-то внизу, во дворе, переступала и вздыхала лошадь. Виталий лежал на спине, смотрел в чёрный потолок, которого не видел, и ни о чём не думал — а потом стал думать, и лучше бы не начинал.

Первой пришла Лина.

Без повода. Просто вдруг обнаружилось пустое место — там, справа, где на узкой кровати могло бы лежать что-то тёплое, а вместо этого тянуло холодом от стены. Он не тосковал. Тосковать было не по чему: между ними ничего и не обещалось, она сама сказала это прямо, ещё в самом начале, — по сердцу живу, далеко не загадываю. Загадала недалеко. Развернулась и ушла в свой Эшкорн, к своему Камню, к своим друидам, и была права, потому что что он мог ей предложить — вот это? Каменный мешок на границе, дырявую стену и тринадцать пьяниц?

И правильно сделала. Умная баба.

А место всё равно пустое.

Он повернулся на бок. Кровать была чужая, короткая, кастелянова, и пахла чужим стариком.

Вторым пришло то, о чём он не думал нарочно уже несколько дней.

Он их считал. Вот в чём была штука. Лежал в темноте и считал, как считают овец, только эти не помогали уснуть. Маг в Верендиле — первый, с которого всё началось; его он даже толком не видел, только почувствовал, как под ладонью что-то хрустнуло и обмякло. Наёмник в харчевне — этого видел, этот смотрел на него снизу вверх, когда меч потёк. Родерик на божьем суде — этого он бил вслепую, из-под воды, и услышал, как ломается кость, раньше, чем понял, что попал. Трое. И ещё двое вчера утром, которых он не тронул пальцем — только сказал слово, и слова хватило.

Пятеро. За полторы недели. Пятеро.

В Кирове я за двадцать два года не то что не убил — я ни разу никому по-настоящему не заехал вне ковра. Санкционный приём — и то с оглядкой, чтоб не покалечить, чтоб не дисквалифицировали. Самое страшное, что я делал руками, — это чистил рыбу.

А тут за полторы недели набрал на статью, которой в моём кодексе, кажется, и нет. Особо тяжкая, серией, с отягчающими. Барон.

Он ждал, что станет хуже. Что подкатит то, о чём пишут в книжках: тошнота, руки трясутся, лица во тьме. Не подкатывало. Лица были, но они не пугали, и вот это пугало сильнее всего. Наёмник хотел его удавить. Родерик хотел утопить и почти утопил. Двое солдат неделю держали в крепости девчонку, а потом выкинули за ворота, и вся деревня знала, и вся деревня молчала. По всякому счёту, какой он умел свести, — по местному, по кировскому, по любому — выходило, что он был прав. Каждый раз.

И вот это самое поганое. Что каждый раз прав.

Человек, который каждый раз прав, однажды перестаёт замечать, на котором по счёту разе он бросил спрашивать себя, прав ли.

Пока считаю. Пока помню, что пятеро, а не «несколько». Пока это ещё не «несколько».

Собьюсь со счёта — тогда, наверное, и кончился человек.

Он лежал ещё, и понемногу под эти мысли, снизу, поднялось простое и телесное.

Разбудила спина.

Тюфяк был набит не то соломой, не то камнями с виду одного размера, кровать кастеляна оказалась короче хозяина ровно настолько, чтобы всю ночь выбирать: мёрзнут ноги или ноет поясница. Он выбрал поясницу. Поясница обиделась.