Поодаль, у конюшен, он увидел Лину. Она стояла и поглаживала лошадь. Он решил подойти. Когда подошёл ближе, увидел, как Лина, не скрываясь, шепчет что-то лошади на ухо. Лошадь жевала траву, изредка пофыркивая в ответ.

Конюшня пахла сеном, навозом и лошадиным теплом — запахом, к которому Виталий привык ещё ребёнком в деревне так, что почти не замечал его.

— Я говорила с Маррой, — начала Лина, даже не оборачиваясь. — Она передала всё, что хотела, маркграфу. Сегодня отправятся в обратный путь. Я вернусь с ними, в Эшкорне есть дела.

— О, — настроение мгновенно испортилось. Ему казалось, они будут вместе надолго: сперва здесь, потом в его крепости, а потом и поженятся.

— Не грусти, барон, было хорошо. Будешь в Эшкорне — я всегда рада тебя видеть. — Она говорила так спокойно и ровно, что его это даже разозлило. Она была слишком невозмутима, когда он пытался говорить о них двоих. И теперь спокойно говорит «пока». Но он не мог ничего требовать или на что-то рассчитывать. У неё своя жизнь, у него — чужая. Возможно, они ещё встретятся. А может, и нет.

Но она права — было хорошо.

Виталий

Двор между конюшнями и казармой к вечеру опустел. Солнце уже завалилось за крепостную стену, по утоптанной земле тянулись длинные синие тени; пахло лошадьми, прелым сеном, холодным железом и тем особым запахом мужского пота, что въедается в дерево и камень и не выветривается годами. Где-то за стеной кто-то точил клинок — размеренный железный скрежет, туда-сюда, туда-сюда, будто мир тут по вечерам не отдыхал, а просто менял занятие.

Бренн нашёл его у дверей казармы, когда Виталий возвращался от конюшен — всё ещё растерянный, всё ещё пытающийся понять, что он чувствует и бросила ли его средневековая девка друид.

— Барон.

Виталий не обернулся. Голос был негромкий, ровный, из тех, что привыкли, что их слышат с первого раза, — а потому Виталий просто прошёл мимо этого звука, как мимо ветра. Бренн окликнул ещё раз, и только тогда до него дошло, что это ему. Барон. Ну да. Он же теперь барон, чёрт бы драл.

Капитан стоял, скрестив руки на груди, — широкий, обветренный, с коротко стриженной седеющей головой и тонким белым шрамом, уходившим от виска в волосы. Стоял он так, как стоят люди, полжизни проведшие в доспехе: чуть развернув плечи, перенеся вес на пятки, готовый в любую секунду или шагнуть вперёд, или принять удар. И ждал, пока Виталий подойдёт, — без спешки, но и без лишней вежливости.

— Барон, хочу принести вам извинения, — начал Бренн, и Виталий открыл рот спросить, за что, но капитан коротким жестом попросил не перебивать.

— Я был против того, чтобы маркграф Торнео пожаловал вам титул рыцаря. — Он говорил медленно, тяжело, каждое слово вытёсывал отдельно и клал перед собой. — Рыцарство — это не просто титул. Это долг каждого мужчины перед честью, государством и собой. А вы не произвели на меня впечатления воина. Несмотря на победу в трёх пусть малых, но битвах. Вы не владеете ни мечом, ни луком, ни любым другим оружием. Вы даже в седле сидите хуже служанки.

Виталий слушал и думал, что за такое в его мире можно было бы и в глаз получить, но лицо держал ровным. Мужик, в общем-то, всё по делу говорил. Обидно, но по делу.

— Я был против, чтобы гордый титул рыцаря достался такому человеку, — закончил Бренн и впервые за весь разговор дрогнул: не лицом, а где-то внутри, будто переступил через что-то. — Но теперь я думаю иначе.

— Благодарю, сир Бренн. — Виталий помолчал и всё-таки спросил, потому что не понимал: — А что вас заставило передумать?

— Ваша дуэль. — Капитан произнёс это так, словно снова стоял там, во вчерашнем вечере. — Поистине яркое зрелище. Вы победили честно и достойно. Вы защитили честь леди Риммы прежде, чем самые умелые и смелые мужи этих земель успели хотя бы подумать. — Он сглотнул, и по горлу под седой щетиной прокатился кадык. Виталий тоже вспомнил — хруст под кулаком, тяжёлый и мокрый, как треснувшая скорлупа, — и отогнал воспоминание подальше. — Я хотел предложить вам одно испытание. Если пожелаете. Если пройдёте — узнаем о ваших талантах немногим больше, чем ничего.

— Что за испытание? — Виталию стало интересно и странно разом: с чего вдруг Бренн извиняется и предлагает что-то наедине, в пустеющем дворе, без свидетелей. Не похож он был на человека, который делает такое из симпатии.

— Выберите соперника. Викеля, Дарика, меня. Кого пожелаете — и выйдем в круг. Не насмерть, оружие тренировочное. — Он кивнул в сторону казармы, где вдоль стены под навесом висели затупленные деревянные мечи и палки, обмотанные потемневшей кожей. — Покажете вашу технику. Если наше оружие вам не подходит — скажите, каким владеют в вашем мире. Или деритесь руками, как вчера.

— Хорошо. Это мне нравится, — сказал Виталий, и внутри впервые за день что-то радостно шевельнулось. — Подерусь с удовольствием. Заодно верну вам кольчугу. Спасибо за неё, кстати. — Кольчуга до сих пор лежала у него в комнате, тяжёлая, холодная и бесполезная — какой от неё толк, когда у тебя своё железо под кожей. — Но прежде мне нужно повидать архимага. Найду вас позже, сир Бренн.

Капитан кивнул, развернулся и ушёл — прямой, ровный, унося с собой запах кожи и оружейного масла. Виталий проводил его взглядом и поймал себя на том, что улыбается. Драка без риска сдохнуть — пожалуй, единственное развлечение, которое этот мир пока предложил ему без подвоха. Заодно проверит, на что способен против настоящего рыцаря, когда железо не включается и работать приходится самому.

Архимаг Коррин принимал в широкой библиотеке — заставленной книгами до потолка, с одним высоким окном, из которого падал столб пыльного света прямо на стол. Пыль в этом столбе висела недвижно, будто время в комнате шло медленнее, чем снаружи; пахло старой кожей, воском, отсыревшей бумагой и чем-то ещё — сухим, травяным, вроде растёртого между пальцев чабреца. Полки уходили в полумрак под самый свод, и Виталий, задрав голову, не увидел, где они кончаются. Тысячи корешков, тёмных, потрескавшихся, с выцветшими буквами. Кто-то потратил на всё это не одну жизнь.

Старик сидел за столом — сухой, седой, с лицом, изрезанным морщинами так плотно, что оно казалось выточенным из старого дерева. Руки, лежавшие поверх раскрытой книги, были тонкие, в бурых пятнах, с узловатыми костяшками, но пальцы не дрожали.

Первой к нему зашла Римма. Виталий ждал за дверью, слышал только приглушённые голоса за толстой створкой, ни слова разобрать не мог, как ни прислушивался. Устав стоять, опустился на корточки, оперся спиной о холодную стену и стал считать трещины в каменной кладке напротив. Досчитал до двадцати с чем-то, когда дверь открылась.

Римма вышла бледная, сильнее прежнего, с лицом, на котором застыло что-то похожее на потрясение. Взгляд её скользнул по Виталию и тут же ушёл в сторону, будто она не могла сейчас смотреть ему в глаза.

— Что он сказал? — Виталий поднялся, но она уже прошла мимо, к дверям коридора, ничего не ответив, только качнула головой: не сейчас, потом.

Что-то потянуло его следом — коротко, глухо, где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не тянет. Он остался стоять.

Странная штука. Она бледнеет — а меня точно за верёвку дёргают вслед. Кто она мне? Девчонка, которую и знаю-то без году неделя. А привязь своё гнёт: фамильяр, будь он неладен. Хрен разберёшь, где кончаюсь я и начинается их магия.

Ладно. Значит, потом. Видать, новости совсем плохие. А что, если я — это и есть её магия? У меня железный живот и кулак, а она так и осталась ни с чем. Наверное, поэтому и расстроена: магией-то особо не похвалишься, когда вся твоя магия — чужой мужик с крепкой кожей. Репутация упадёт ещё ниже, а ей и так при дворе несладко.

Он вошёл. Дверь за спиной закрылась мягко, отрезав коридорный шум. Коррин поднял на него глаза — светлые, слишком внимательные для такого дряхлого тела, — и от этого взгляда стало не по себе: будто старик разом увидел его насквозь и не нашёл там ничего нового.