— А третье?

Викель перестал улыбаться.

— А третье, барон, самое простое. Все маги в этих землях служат Айронвейлу, Солдару или короне. Айронвейл открыто набирает армию. Про Карвест ничего не слышно, а когда ничего не слышно, значит, скоро услышим. — Он развёл руками. — И вот вы приезжаете и просите графского мага приехать на границу и подлатать стены человеку, которого его хозяин, скорее всего, через полгода будет штурмовать.

Тишина.

— Ни один не поедет, — сказал Викель. — А тот, кто поедет, — поедет не за деньгами. И вы очень пожалеете, что впустили его внутрь.

Виталий откинулся к стене.

Ладно. Стены будем ставить руками. Как все.

— Кузнец, — сказал он. — С кузнеца и начнём.

— Вот теперь вы говорите как барон, — сказал Викель и встал.

Виталий сидел в главной башне, в комнате, которую ещё вчера занимал кастелян, — низкой, с закопчённым потолком и узким окном. Тут было тепло, и он наконец понял, зачем в июле топят печь: башня стояла на камне у самых болот, и стены к ночи начинали дышать холодом, как погреб.

На столе лежали вещи Гурта. Их принёс Викель и вывалил, ничего не сказав.

Меч. Хороший, кстати. Не крепостная железка, а настоящая работа, с клеймом на пяте.

Кошель. В нём — двадцать две монеты серебром. Много. Слишком много для человека, которому четыре года не платят жалованья.

Связка ключей — от чего-то, потому что от ворот ключей быть не могло.

И книга. Тонкая, в кожаном переплёте, с колонками цифр. Виталий пролистал, ничего не понял и отложил: цифры были, а что означали столбцы — нет.

Он подержал в пальцах последнюю вещь.

Жетон.

Не хорновский — тот лежал у Виталия в кармане и был другим: тёмный металл, птица с расправленными крыльями. Этот был из светлой бронзы, тяжёлый, и на нём не было ничего. Ни знака, ни надписи. Просто гладкий кругляш.

И тем не менее ты его хранил.

Он положил жетон на стол рядом с книгой.

За окном лежали болота. Отсюда, с высоты, было видно далеко: чёрные полосы воды между кочками, туман, ползущий низом. И где-то там, за туманом, — граница. Другая страна. Синее знамя с белым цветком, которое он видел в первый свой день здесь и не знал тогда, чьё оно.

Сорок телег зерна, старик. Зимой. Через мёртвые земли.

Двадцать две монеты серебром в кошельке.

Книжка с цифрами.

И кругляш без единого знака — который ты почему-то не выбросил.

Виталий встал.

Ладно. Пойдём поговорим.

Он взял со стола свечу и пошёл вниз, в подвал, где на соломе, со связанными руками, сидел человек, который пятнадцать лет управлял этой землёй и знал про неё всё.

Виталий

В подвале пахло мокрым камнем и старой соломой.

Гурт сидел у стены, подтянув колени, руки — за спиной. Свеча в руке Виталия качнулась, и тень старика поползла по кладке вверх, до потолка.

— Хочешь пить?

— Хочу.

Виталий поставил свечу на бочку, вытащил из-за пояса флягу, присел на корточки и поднёс к разбитым губам. Гурт пил долго, жадно, как пьют старики — часто глотая и запрокидывая голову.

— Спасибо, господин.

— На здоровье. — Виталий сел на перевёрнутый ящик напротив. — Откуда деньги?

Гурт смотрел на него ровно.

— Не понимаю, о чём вы.

— В твоём кошельке двадцать две монеты серебром. Тебе четыре года не платят жалованья.

— Копил.

— Двадцать две монеты. Копил, говоришь. — Виталий не смотрел на кошель, он смотрел в книгу. — Ладно. А вот это. Тут за прошлую осень записано двенадцать возов соли. Пришли — вот, чёрным по серому. Я утром обошёл склады. Пусто. Ни мешка. Соль не ест мышь и не гниёт.

Гурт молчал.

— И людей гарнизон. В деревне дворов три десятка, половина пустых. Столько ртов эта земля не кормит. Да и недолжен ты с неё кормиться. Кто-то платит твоим солдатам.

— В книге у тебя столбики цифр. Что за столбики?

— Хозяйство.

— Хозяйство. — Виталий поднял ладонь и посмотрел на неё. — Слушай. Я сегодня взял твою крепость и никого не убил. Ты, наверное, решил, что я мягкий.

— Я решил, что вы неглупый, — сказал Гурт. — Это хуже.

Хуже. Ну спасибо.

— Тогда объясни мне, неглупому, зачем ты молчишь. Тебя выдали свои. Тебе нечего защищать.

Старик молчал.

Он молчал спокойно, без вызова, — так молчат не из упрямства, а потому что решение принято давно и пересматривать его не собираются. Виталий смотрел на него и понимал, что бить бесполезно. Такого можно бить сутки. Такой умрёт на второй день с тем же лицом.

Значит, у него что-то есть. Не здесь. Не в крепости.

Виталий встал.

— Ладно. Посиди.

— Долго?

— Пока не соскучишься.

Он забрал свечу и пошёл вверх по щербатым ступеням. Внизу, в темноте, звякнула цепь — старик устраивался поудобнее.

Ошим пришёл, когда во дворе уже было темно.

Он стоял у крыльца башни, мял в руках шапку, и его пришлось звать дважды. Вошёл боком. Остановился у самой двери, будто дальше начиналась чужая земля.

— Садись.

— Постою, господин.

— Садись, — сказал Виталий. — У меня шея затекает.

Ошим сел на край лавки. Спину держал прямо, руки положил на колени. Лет ему было, наверное, сорок пять, а выглядел он на все шестьдесят: сухой, жилистый, с чёрными обломанными ногтями. Лицо трезвое. Глаза те же, что днём.

Виталий пододвинул к нему кружку. Ошим не тронул.

— Рассказывай.

Старик — а он был всё-таки старик, что бы там ни говорили годы, — помолчал.

— С месяц назад, — сказал он наконец. — Приехали трое из крепости. Сказали: недоимка. Я говорю: какая недоимка, я всё отдал, вон, сосед видел. Они говорят: кастелян считает иначе. — Он говорил ровно, без жалобы, будто перечислял вещи в телеге. — Забрали кабана. Я смолчал. Через день приехали снова. Сказали: мало.

Он остановился и посмотрел куда-то в стену, мимо Виталия.

— И забрали Весю.

Тишина.

— Дочь, — сказал Ошим. — Весения. Девятнадцать лет девке. На выданье.

Виталий сидел не шевелясь.

— Я пошёл за ними. Меня развернули у ворот. Древком. Вот сюда. — Он тронул себя пальцем под ребро, коротко, будто это была самая незначительная часть рассказа. — Я лежал у ворот до ночи. Потом жена пришла и увела.

— Сколько её держали?

— Неделю.