— А вторая половина?

— А вторую половину я отсею. — Викель улыбнулся тонко и нехорошо. — С вашего позволения, барон, я их посмотрю. Пару дней. Погоняю, погляжу, кто пьёт, кто ворует, кто языком чешет с чужими. Потом скажу, кого гнать.

— Гнать куда?

— В деревню. Пахать. — Он пожал плечами. — Крестьянин без солдата проживёт. Солдат без вас — нет.

Виталий кивнул.

— Делай.

— И вот ещё что, барон. — Викель посмотрел на него сбоку. — Хорошо вы сегодня сделали. Красиво. Никого не убили, крепость взяли, все всё поняли. — Пауза. — Но теперь они знают, что вы не убиваете. Так что второй раз этот фокус не пройдёт. Второй раз придётся вешать.

— Знаю, — сказал Виталий.

Знаю, Викель. Именно поэтому у меня и трясутся руки.

Крестьян он собрал к вечеру, на утоптанной площадке между деревней и воротами.

Пришли почти все — дворов было десятка два, и от каждого явился кто-то. Мужики стояли впереди, бабы позади, дети висли на плетнях. Все молчали и смотрели.

Виталий влез на телегу, чтобы видели.

— Меня зовут Виталий, — сказал он. — Я барон Крорна. Маркграф Торнео дал мне эту землю и вас вместе с ней. Я здесь надолго.

Молчание.

— Дальше будет неприятная часть. Я не буду обещать вам, что станет легче. Не знаю. Врать не хочу. — Он обвёл их взглядом. — Но три вещи я вам скажу сразу, и они не изменятся.

Он загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он поймал себя на этом, но продолжил.

— Первое. Гарнизон больше не берёт у вас ничего. Ни зерна, ни кур, ни девок. Ничего. Кто возьмёт — я его повешу. Если возьмут, а вы промолчите — я всё равно узнаю, и виноват будет он, не вы.

Кто-то в толпе кашлянул. Больше ничего.

— Второе. Подати вы платите мне и только мне. Один раз в год. Сколько — скажу, когда посчитаю, сколько у вас есть. Считать буду не по бумажке, а ногами: пройду по дворам и посмотрю сам.

— А третье? — крикнул кто-то сзади. Голос был нахальный и молодой.

Ага. Уже разговаривают.

— А третье — у меня нет людей, — сказал Виталий просто. — Крепость разваливается, стены нет, ворота не закрываются. Мне нужны каменщики, плотники, кузнец. Мне нужны руки. Я плачу деньгами.

Толпа зашевелилась. Слово «деньгами» здесь, судя по всему, слышали нечасто.

— Настоящими деньгами, — повторил Виталий. — Не долей от урожая, не обещаниями. Монетой, в руки, в конце недели.

— А если работы больше не будет? — крикнул тот же голос.

— Тогда я вам не заплачу, — сказал Виталий. — Но работа будет. Стену чинить года три.

Кто-то засмеялся. Хороший был смех — не злой.

И тогда, наконец, они начали говорить.

Сначала один — старик с трясущейся головой, про то, что мост через ручей на нижней дороге провалился ещё позапрошлой весной и телега не проходит, и зерно возить приходится в обход, за полдня. Потом баба — про волков: три овцы за месяц, а мужики боятся идти в болото. Потом мужик, злой и трезвый, — про кастеляна: что тот забирал не по норме, а «сколько глаз ляжет», и что в прошлом месяце забрал у него дочь на неделю в крепость, и вернул.

На этом месте Виталий перестал смотреть на толпу и посмотрел на этого мужика отдельно.

— Как звать?

— Ошим.

— Ошим, ты подойдёшь ко мне вечером. Один. И расскажешь подробно.

Мужик кивнул. Глаза у него были сухие и очень нехорошие.

Жалобы шли ещё долго. Мельница не работает, потому что жёрнов треснул. Колодец в дальнем конце деревни солёный. Соль дорогая, соли нет вообще. Кузнец умер два года назад, а нового нет, и подковы возят из Озёрного, за три дня пути.

Виталий слушал и складывал это в голове, и голова довольно быстро переполнилась.

Так. Мне нужен человек, который будет всё это помнить за меня.

Он посмотрел на Радима, который стоял в стороне, у колеса телеги, и слушал внимательнее всех.

— Радим. Иди сюда.

Старик подошёл, недоумевая.

Виталий повернулся к толпе.

— Это Радим. Он с сегодняшнего дня староста Крорна.

Толпа притихла.

— Он не здешний, — сказал Виталий раньше, чем это сказали ему. — Я знаю. Ему это даже на руку: у него тут нет ни свояков, ни должников, ни бабы, ради которой он вам что-то простит. — Пауза. — Все ваши дела он будет вести и приносить мне. Спорить с ним — то же, что спорить со мной. Обманете его — обманете меня.

Он посмотрел на Радима.

— Ты не отказался?

— Да я вроде и не соглашался, господин, — сказал старик тихо.

— Ну так откажись. Прямо сейчас, при всех.

Радим постоял. Пожевал губами. Потом снял с головы что-то вроде шапки и неловко поклонился.

— Не откажусь, — сказал он.

Стемнело.

Деньги он считал дважды.

Первый раз сбился на середине, потому что монеты были разные — золото Воренна, золото с чужим профилем, серебро трёх чеканок, — и всё это лежало в кошеле Геллерта вперемешку. Виталий ссыпал их обратно, выругался и начал заново, раскладывая столбиками, как учили в школе.

Вышло тридцать восемь золотых, шестнадцать серебряных и горсть меди.

Он посмотрел на эти столбики и понял, что не имеет ни малейшего понятия, много это или мало.

Отлично. Барон. Двадцать один год, высшее незаконченное, финансовая грамотность на нуле.

— Викель!

Рыцарь пришёл не сразу — судя по запаху, от лошадей. Встал в дверях, глянул на стол.

— Считаете, барон.

— Считаю. — Виталий подвинул к нему свечу. — Тридцать восемь золотых и мелочь. Скажи мне честно: это сколько?

Викель подошёл, посмотрел. Взял одну монету, повертел, положил обратно.

— Это много, — сказал он. — Если не дурить — очень много.

— Насколько?

Викель отодвинул стул ногой и сел без приглашения, чего раньше не делал.

— Хороший наёмник — серебряная монета в месяц и кормёжка. Плохой — полсеребра, и толку от него полстолько же. — Он загнул палец. — В золотом двадцать серебряных. Считайте сами.

Виталий посчитал.

Тридцать восемь золотых. Семьсот шестьдесят серебряных.

Тридцать человек на год — триста шестьдесят. Плюс кормить.

— Тридцать солдат я могу держать год, — сказал он. — И останется больше половины.

— На бумаге, — согласился Викель. — Только у вас крепость. Камень надо возить, известь жечь, плотникам платить, лес валить. Кузнеца заводить с нуля: горн, наковальня, уголь, инструмент. Одна наковальня — золотой, и это если найдёте. — Он пожевал. — Вот ваши тридцать восемь и растаяли.

— Значит, не хватит.

— Хватит. На год хватит. Не хватит на всё сразу. — Викель посмотрел на него. — Маркграф вам не милостыню дал, барон. Он дал вам ровно столько, чтобы вы успели. Он же вам и сказал, чего хочет.

— Мне он ничего не говорил.

— Мне говорил. — Викель откинулся. — Стены поднять. Людей набрать. Крепость держать в готовности на случай войны. Крестьян успокоить, чтоб не разбежались, — с земли, где никто не живёт, налогов не соберёшь и солдат не наберёшь. И кузнеца, обязательно кузнеца: своё железо на границе дороже чужого золота.

Виталий сидел и смотрел на столбики монет.

Значит, вот оно как. Меня не сослали. Меня поставили.

И дали ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но не столько, чтобы стало легко.

— Викель. — Он поднял глаза. — Стену можно починить магией?

Рыцарь моргнул. Потом медленно улыбнулся — так, что стало ясно: вопрос его развлёк.

— Можно, — сказал он. — Каменный маг за неделю поднимет вам стену, какой тут отродясь не стояло. Гладкую, без швов. Красиво.

— Так в чём дело?

— В трёх вещах, барон. — Викель снова загнул палец. — Первое. Маги не бродят по дорогам в поисках работы. Маг — при графе, при герцоге, при архимаге. Свободных магов не бывает: их всех переписали и разобрали, как хороших коней.

— Второе?

— Второе — они не работают даром. Совсем. Каменный маг берёт золотой в день и торгуется вверх. Считайте: неделя работы — семь золотых. И это если он добрый. — Он посмотрел на столбики. — У вас на стену не хватит. У вас на угол башни хватит.