Ладно.

Работать.

Виталий

Неделя, которую дал усатый, истекла в тот день, когда Виталий понял, что с ним что-то не так.

Началось с малого: с утра тянуло затылок, и он списал это на бессонную ночь и на разговоры про закладку в стене. К обеду затылок не отпустило, а прибавилась слабость — та особая, нехорошая слабость, которая не от усталости, а будто из тебя откачали что-то изнутри. К вечеру его прошиб холодный пот на ровном месте, посреди двора, при том что было не жарко, и пол под ногами сделал попытку качнуться.

Он сел на бревно у лебёдок и сидел, пока не отпустило.

Руки дрожали ещё какое-то время после того, как отпустило голову, — мелко, на кончиках пальцев, как у Радима, который то и дело жаловался на возраст. Только Радиму было хорошо за шестьдесят, а Виталию не было и двадцати трёх, и раньше руки у него не дрожали никогда — разве что от холода или от долгой работы мечом, а не просто так, посреди двора, ни с того ни с сего.

Так. Это не усталость.

Усталость я знаю. Усталость — это когда хочется спать. А это — когда хочется лечь на землю и не двигаться, потому что двигаться почему-то страшно.

Давление упало что ли? Не хотел бы я здесь заболеть чем-то серьезным. Что они смогут то, корешками да отварами лечить.

— Барон, — сказал Викель, подошедший проверить крепления. Один взгляд — и добродушия у него на лице поубавилось так же, как у усатого в тот вечер. — Вы серый.

— Голова кружится, — сказал Виталий. — И тошнит. Второй день.

— Второй?

— Вчера думал, съел что-то не то.

Викель посмотрел на него ещё раз, дольше, и в этом взгляде читалось то же самое, что уже провернулось в голове у самого Виталия и что он сам себе боялся выговорить.

— Кто вам готовит второй день? — спросил Викель.

Ответ они оба знали заранее.

Стряпуху звали — Виталий вдруг понял, что даже не спрашивал её имени за месяц с лишним, она была просто «стряпуха», молчаливая баба с руками в старых ожогах, — и её не было на кухне.

Не было со вчерашнего вечера, если считать точно. Ушла, как обычно уходила на ночь в деревню, и не вернулась к утренней каше, а вместо неё встала одна из девок, которая, запинаясь, сказала, что видела вчера, как та говорила у ворот с каким-то мужиком, «не нашим, приезжим», и больше не видела.

Лекаря в Крорне не было. Не было и в деревне — повитуха была, костоправ был, а лекаря, который разбирался бы в ядах, не было ни одного в дне пути в любую сторону.

— Гонца, — сказал Виталий. — Быстрого. В ближайший город, к лекарю, за деньги, за что угодно. Скажи — барон болен, платит втрое, пусть едет как может.

Викель кивнул и отправил самого молодого из четверых Торнео — тот вымахнул на коня и ушёл за ворота галопом раньше, чем Виталий договорил последнее слово.

— А со стряпухой что? — спросил Викель.

Хороший вопрос. У меня на него два ответа, и оба плохие.

— Прочешите крепость, — сказал Виталий. — Двор, башню, сараи, подвал. Всё. Если она пряталась — найдём. Если сбежала совсем — узнаем хотя бы куда и с кем.

— А деревню?

Виталий подумал.

Деревню. Много дворов, сотня людей, и у меня нет времени спрашивать каждого, кто вчера с кем говорил у ворот. У меня, если Хорн не соврал, дней семь до Кресвела и ни одного лишнего человека, которого можно потерять на пустом обыске.

— Деревню — нет, — сказал он. — Не сейчас. Не хватит рук, а те, что есть, нужны на стене, а не на обходе дворов.

Радим, слышавший разговор от лебёдок, где считал мешки, подошёл сам.

— Я схожу, барон, — сказал он. — Один, тихо. Меня в деревне уже не боятся, я свой почти. Поспрашиваю, кто что видел, не пугая. Если что найду — прибегу.

— Один не ходи в темноте.

— Хочешь сладкую манду — лезь в глубокую нору! — Радим позволил себе полуулыбку, единственную за весь разговор. — В темноте и не пойду, барон. Схожу засветло, вернусь засветло, а если припоздаю — заночую у кого-нибудь и приду утром. Мне не двадцать лет геройствовать.

Он пошёл седлать коня, деловито, как ходил за мешками с зерном, — и в этой деловитости было больше уверенности, чем во всех заверениях Викеля вместе взятых.

Крепость прочесали до последнего сарая. Заглянули в колодец — не потому что верили, что там что-то найдут, а потому что не проверить колодец значило потом всю жизнь гадать. Перевернули сеновал, простучали стены в старой кладовой, в подвалах и складах. Проверили потайной склад, в котором хранились бруски из холодного металла. Нашли мышиные гнёзда, прошлогоднее зерно, пропавший год назад тесак — и никого лишнего.

Комната стряпухи, крохотная каморка за кухней, оказалась пуста в самом скучном смысле: тюфяк, сундучок с двумя сменами одежды, глиняная свистулька — детская, судя по размеру, хотя детей у неё, кажется, не было, или Виталий просто не знал. Ничего, что говорило бы, куда и зачем она ушла. Ничего, что говорило бы, что она вообще собиралась уходить.

Стряпуха ушла — или её увели — и с концами.

Радим вернулся засветло, обойдя половину дворов, — никто ничего не видел, никто ничего не знает, обычный деревенский разговор, в котором все всё знают и никто не говорит вслух. Доклад сдал коротко, тем же тоном, каким считал мешки, и ушёл спать.

Ночью Виталию было хуже. Голова гудела, к горлу подкатывало, а ноги отказывались держать ровно, и когда он лёг, потолок над ним медленно поплыл в сторону, будто комнату кто-то не спеша разворачивал.

Лина осталась.

— Спи в своей палатке, — сказал он ей, уже сквозь муть. — Я не помру за ночь.

Пожалуйста останься. Если меня отравили и я буду умирать сегодня, я бы хотел что-бы рядом была ты. Что-то мне прям страшно. Сучья банда и Балетори и устатый чёрт из таверны. Если не сдохну я вас перебью всех!

— А если помрёшь — кто мне скажет? — Она села на пол у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях. — Спи. Я тут.

Он полез в карман, нащупал сложенный вдвое листок — письмо Римме, начатое три раза и ни разу не законченное, — и на секунду подумал, не дописать ли его сейчас, пока ещё может держать перо ровно. Потом понял, что письмо, дописанное человеком, который боится не проснуться, будет звучать как завещание, а не как письмо, — и убрал листок обратно, не разворачивая.

Он уснул раньше, чем успел ответить, — резко, тяжело, как проваливаются в воду с камнем на шее.

Во сне ему снился Киров.

Обычный, серый, без чудовищ. Он шёл по знакомому двору — тому самому, где рос с восьми лет, — и всё было как всегда, только очень тихо и очень темно, будто выключили не свет, а звук. Дверь его подъезда стояла приоткрытой, и он знал, что не должен туда заходить, но зашёл, потому что во сне так бывает: знаешь и всё равно идёшь.

На лестнице пахло сыростью и почему-то речной тиной.

Где-то этажом выше кто-то тренировал удары по мешку — глухие, ритмичные, — звук был совершенно обычный, из тех вечеров, когда он сам гонял мешок в зале после района. Только сейчас каждый удар отдавался не в ушах, а прямо под рёбрами, будто бил не он, а в него.

Дверь в квартиру была отперта. Ванна была полная, вода в ней стояла неподвижно и чёрная, без единого отражения, хотя свет в ванной горел.

Он подошёл к ванне и наклонился посмотреть, и в этот момент что-то тонкое и очень сильное обвило ему шею сзади — не руки, что-то вроде верёвки, скользкое и холодное, — и потянуло назад, к воде, и он захрипел, попытался просунуть пальцы под петлю и не смог, и вода в ванне вдруг вспенилась и потянулась к нему навстречу, как живая, а грудь сдавило так, что он не мог набрать воздуха ни на волос.

Задыхаюсь.

Это не сон. Это.

Он проснулся резко, дёрнувшись всем телом, и то, что душило его во сне, оказалось на месте и наяву.

Комнату освещал только огарок свечи, почти догоревший, и в этом дрожащем свете вокруг лежанки стояло слишком много одинаковых фигур.