Третий.

— Я знаю, что этим заняты бывшие солдаты Кураля и что за ними стоит кто-то, у кого не свои деньги и кто умеет платить магами. И знаю, что того же кастеляна держали не золотом, а тем, что его дочь и внуки в Балетори живут в доме, а не под забором.

Он опустил руку.

— Всё это я узнал за три дня, Викель. Сидя в дырявой крепости. Потому что я не сказал им «нет», а сел и стал слушать.

Викель молчал.

— Закрыть границу я не могу — нечем. А если бы и закрыл, они нашли бы другую. Нашли бы за месяц, и это была бы чужая земля, и я не знал бы ни телег, ни гати, ни имён. — Виталий смотрел вперёд, в темноту. — А так телеги пойдут через мои ворота. И я буду считать. Каждую. И записывать, что в ней, откуда и куда.

— Это называется измена, барон.

— Это называется контрольная закупка, — сказал Виталий.

— Что?

Ну да. Откуда бы.

— Это когда ты покупаешь у вора краденое, — сказал Виталий, — не потому, что тебе нужно краденое, а потому, что тебе нужен вор. И берёшь ты его не тогда, когда тебе противно, а тогда, когда знаешь про него всё. Не раньше.

Викель долго ехал молча.

— А если вас возьмут раньше? — спросил он наконец. — Приедет человек маркграфа, откроет ваш подвал и найдёт там двадцать восемь полос холодного железа. И вы ему что скажете? Про закупку?

Ничего я ему не скажу. Он меня повесит.

— Поэтому ты сегодня же сядешь и напишешь Маркграфу, — сказал Виталий.

Викель повернул голову.

— Я?

— Ты. Я ему как рукав до известного места. — Виталий смотрел прямо перед собой. — Напишешь всё. Гать. Телеги. Руду из Карвеста сверх нормы. Холодное железо без клейма. Банду. Кастеляна и его семью в Балетори. Всадников Злободана, что гуляют со стороны Балетори и жгут углежогов на моей земле. Двадцать восемь полос в моём подвале — прямо так и напиши, числом. И что я их отпустил.

— И что вы просите взамен?

— Ничего не прошу. — Виталий пожал плечами. — Пусть решает. Он маркграф.

Викель ехал молча ещё с полмили.

— Хитро, — сказал он наконец, и в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Согласится — вы под его рукой, и что бы ни нашли в подвале, вы уже всё сами написали. Не согласится — снимет вас, а телеги пойдут дальше, и это уже его забота, не ваша.

— Да.

— А если письмо перехватят по дороге?

Виталий не ответил.

Он смотрел на чёрную полосу болота слева от тракта и думал, что за три дня научился слишком многому и что ни одна из этих вещей ему не нравится.

Кузнец. Каменщик. Жёрнов. Рынок, на который однажды съедутся живые люди — купить соли, продать козу.

Деревня, в которой заработает мельница, и стена, которая перестанет быть дырой. Правда, с одной заложенной прорехой, про которую я теперь знаю и которую найду.

И телега с холодным железом, которая ночью пройдёт через мои ворота — к тем, кто этим железом будет убивать людей Геллерта. И, может быть, Викеля.

Ошим сегодня утром смотрел, как я вешаю двоих, и это была справедливость.

А это что?

Он не нашёл ответа и перестал искать.

Ладно. Записывать буду. И считать. Считать я умею.

Крепость встретила их огнём в двух бойницах и запахом дыма.

Виталий отдал коня, поднялся в башню, стянул сапоги и лёг, не раздеваясь. Тело гудело, спина сразу нашла ту же вмятину в тюфяке, что и прошлой ночью, и обиделась заново. Он думал, что не заснёт, и заснул сразу, как в яму упал.

Проснулся он от боли.

Руку от локтя до кисти сводило так, что он сел, задохнувшись, и в темноте не сразу понял, что происходит. Кожа на предплечье была холодной. Твёрдой.

Он поднёс руку к лицу и в слабом свете от щели в ставне увидел, как по ней — от локтя, вниз, к пальцам — ползёт железо. Медленно. Неровными пластинами, наползающими друг на друга. Оно шло само. Никто на него не нападал. В комнате было пусто и тихо, за окном лежали болота, и до ближайшего врага было двадцать миль.

— Погоди, — сказал Виталий вслух. — Что?

Оно приходит на угрозу. Всегда приходило. Архимаг так и сказал: смертельный страх — твой или её. Значит, где-то угроза. Мне ничего не грозит. Значит…

Он встал. Железо доползло до костяшек и остановилось, стылое, чужое. Он натянул рукав поверх, сунул ноги в сапоги и вышел.

Двор спал. Спал не мёртво — так спит место, где стоит караул: где-то храпели, где-то тлел костерок, лошадь в темноте переступала и вздыхала. На стене, там, где стена ещё была, горели два факела, и у каждого стоял человек. Он обошёл двор кругом. Тронул воротную слегу — держит. Заглянул к караульным: двое, не пьяные, при оружии, встали, когда он подошёл. Всё как надо.

Штатно. У меня всё штатно. Тогда почему тянет.

Он стоял посреди двора, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

Тянуло по-прежнему — только не вверх и не наружу, к воротам и стене, откуда ждёшь беду. Тянуло сквозь. Мимо всего этого. Куда-то далеко, за лес, за тракты, за стены Солдара, у которых он никогда не был.

Железо на руке всё не сходило. И он вдруг понял — не подумал, а понял телом, как понимаешь чужой страх по чужому лицу, — что угроза не здесь. Что его броня встала не на его беду.

Не мне грозит.

Ей.

Он стоял во дворе своей крепости, среди спящих чужих людей, которых учился беречь, и держал перед собой руку, ставшую железом на чужой, далёкий, ещё не случившийся ужас.

Римма.

Римма

Солдар она увидела с холма, за поворотом тракта, и первое, что подумала, — что он вырос.

Она была здесь. Давно, три года назад, дитя мечтающая о магии: дядя Ратмир справлял именины, и её возили в столицу, в тугом платье, из которого она к вечеру выросла от духоты. Тогда Торнео ещё бывали в центре своего двора. Её держали в крепости, один раз свели к реке — показать баржи, — и она запомнила белое и золотое, много лестниц и как гудели ноги. Она думала, что помнит Солдар.

Она помнила его меньше, чем он был.

Айронвейл, через который они проезжали недавно, был большим. Богатым. Двойные стены, башни с гербом на каждой, городская крепость с такими знамёнами, каких у отца не водилось отродясь. Всякий, кто едет с земель Торнео, назвал бы Айронвейл столицей и не покривил бы душой. Но она ехала не с земель Торнео. Она ехала из детской памяти о настоящей столице — и рядом с этой памятью Айронвейл был крепостью, которая умела драться. Солдар был машиной, которая умела жрать.

Город лежал в излучине Ирны и поднимался от воды вверх, ярус за ярусом. Белый и золотой в вечернем свете, он не кончался. Стены уходили в обе стороны до самого горизонта и терялись в дымке. Над стенами стояли башни — не приземистые, боевые, как у отца, а высокие, тонкие, с застеклёнными верхами, в которых горел закат.

Между башнями что-то двигалось. Сначала Римма не поняла что. Потом поняла: по стенам, вдоль зубцов, ползли вверх и вниз клети — открытые короба на зубчатых рельсах. В них стояли люди. Клетей было много, они шли сами, без лебёдок, без волов, ровно и беззвучно. Три года назад их было меньше. В этом она была почти уверена — или тогда она была девчонкой и смотрела не туда.

— Маги, — сказала Эда рядом. Она тоже смотрела, приоткрыв рот. — Госпожа, там на каждой клети по магу сидит. Толкает.

— Толкает.

— Ну да. Как мы лошадь погоняем, так они клеть. — Эда сглотнула. — Целый день, наверное. Толкают и толкают.

Римма ничего не сказала. Она вгляделась в ближайшую клеть, что проползала мимо по стене, скрипя рельсами. Маг был в серой робе. Тощий, с ввалившимися щеками. Он держал руки перед собой, пальцы дрожали, а кожа на шее была натёрта до кровавых корок от воротника. Его глаза смотрели в никуда. Он не видел ни заката, ни города, ни реки под собой. Он видел только следующий дюйм рельса.

Маги, подумала она, и что-то в ней потянулось к ним, как к родне. Такие же выжатые, как я. Только их выжало дело: они жгут свою силу от рассвета до рассвета, без роздыха, толкают клети, катят кареты, держат свет — пока не осядут вот таким серым лицом. А её выжимает обратное. Сила в ней есть, сила гложет её изнутри, ноет, тянет, не даёт спать — а взять эту силу в руки, пустить хоть на что-то Римма не умеет. Они истощены тем, что работают без края. Она — тем, что не может отработать ни капли. Один голод на всех, подумала она, глядя вслед уползающей клети. Только их он ест за работой, а меня — за то, что я стою пустая с полными руками.