— У вас телеги.

— Всё? — спросил усатый.

— Нет. Пятое. — Виталий чуть подался вперёд. — И это мне важнее жёрнова. Вы на дороге торговцев щиплете.

— Бывает, — сказал усатый безмятежно. — Дорога кормит.

— Так вот, у Крорна — не щипать. Полгода. Кто едет мимо моей крепости — того не трогать, не пугать, не считать. Пусть ходят и знают, что тут спокойно.

За столом стало тихо иначе, чем раньше. Сухой мужик рядом с усатым — тот, что весь разговор молчал и на Виталия почти не смотрел, — впервые поднял на него глаза.

— А вам это зачем, господин? — спросил усатый медленно.

— Рынок хочу поставить. У крепости. — Виталий сказал это буднично, как говорят про очевидное. — Раз в неделю. Чтоб съезжались с округи — купить, продать, обменять. Деревне сбыт, мне пошлина с торга. Но никто не поедет туда, где на дороге режут. Мне нужно, чтоб полгода вокруг Крорна было тихо. Дальше — уже мой хлеб, я его сам отобью.

Усатый смотрел на него долго. Потом повернулся к сухому соседу, и они посовещались вполголоса — дольше, чем можно было ждать. Виталий не слушал. Он смотрел на очаг.

Он не хозяин. Хозяин — тот, сухой. Или тот, кого тут вообще нет. Этих прислали. Как гонца. Значит, торговаться по-крупному они не могут, могут только записать и отвезти. А раз сухой встрял на рынке — значит, зацепило. И зацепило не как угроза. Как выгода.

Ну да. Рынок — это телеги. Телеги — это толчея. В толчее их гружёная телега не одна из двух в неделю, а одна из сорока. Идеальная маскировка. Я им сейчас, кажется, невольно предложил улучшить их же логистику.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Усатый повернулся обратно.

— Смешной вы человек, барон, — сказал он, и в голосе не было ни насмешки, ни зла, одна деловая констатация. — Все берут деньгами. Пятнадцать лет все брали деньгами. А вы просите кузнеца, жёрнов и чтоб мы вам рынок не портили.

— Мне деньгами не поможешь.

— Оно и видно. — Усатый почесал переносицу. — Что ж. Тому, кому мы служим, вы, интересны, даже нравитесь. Он говорит: с бароном, который строит, всегда можно иметь дело. Он никуда не денется, у него камни. — Усатый качнул кружкой. — Кузнец будет. Каменщик будет. Жёрнов — будет, но не завтра, его ещё купить и довезти, зараза тяжёлая. Торговцев у Крорна полгода не тронем — так и передам, тут даже спорить не о чем, всем удобно. А вот маг…

— А маг?

— А маг дорого, — сказал усатый. — И не только деньгами. — Он положил обе ладони на стол, наклонился и заговорил ровно, объясняя, как объясняют невыгодность сделки, а не пугая. — Вы вот подумайте, господин, головой. Пущу я к вам своего человека с силой. Он неделю у вас по двору походит. Стену вам залатает, спору нет, — он и правда залатает, мы плохой работы не держим. Только он ту стену не просто залатает. Он её узнает. Всю. Где у вас толсто, где тонко, где башня осела, где ворота гнилые. Он вам пролом заделает, а рядом, в аккурат где вы не смотрите, оставит место потоньше. Заложит так, что снаружи не видно, изнутри не видно, а нужному человеку в нужную ночь — плечом толкни, и он вошёл. — Усатый развёл руками, почти виновато. — И будет у вас стена. Целая с виду. И дырка в ней, про которую знаем мы, а не вы. Оно вам надо, господин? Берите камня и извести на три года вперёд, лейтесь, кладите руками деревни. Оно и дешевле выйдет, и спокойнее.

А вот теперь ты сказал лишнее.

Ты сам, вслух, объяснил мне, почему не хочешь давать мага. И заодно — что именно он мне оставит в стене, если я его возьму. Спасибо за инструкцию. Теперь я хотя бы знаю, что искать.

Виталий помолчал, глядя в круглое доброе лицо.

— Мага, — сказал он. — На неделю.

Усатый вздохнул.

— Господин…

— Мне нужна стена еще вчера. — Голос не поднялся ни на волос. — Руками деревни я её буду класть до осени, а осенью в неё войдёт первый, кто захочет. Мага я вижу насквозь: он неделю будет смотреть на мой двор — а я всю неделю буду смотреть на него. Кого прислали, что умеет, откуда пришёл. А дырку, которую он мне заложит, я найду сам. — Он чуть подался вперёд. — Ты забываешь, кто я. Я эту стену буду знать лучше твоего мага. Это моё ремесло. Он спрячет — я откопаю. Не в первую неделю, так в первый дождь: где тонко заложено, там раньше подмокнет.

Сухой мужик снова поднял на него глаза и на этот раз посмотрел долго.

Усатый пожевал ус, повернулся к нему, они опять посовещались — коротко.

— Будет вам маг, — сказал усатый нехотя. — На неделю. Ни днём дольше. И кормить будете сами.

— Идёт.

— Ещё одно. — Виталий положил на стол ладонь. — В подвале у меня двадцать восемь полос. Ваши.

— Наши, — согласился усатый.

— Забирайте. Телега пройдёт свободно, я велю открыть.

— Вот и славно.

— Один раз, — сказал Виталий. — И пока я не сказал иначе.

Усатый посмотрел на него почти ласково.

— Это, господин, как получится.

Виталий вытащил из кармана бронзовый кругляш и положил его на стол между ними. Кругляш глухо стукнул о доску.

За столом никто не шевельнулся. Но что-то в них переменилось — все девять чуть-чуть, самым краем, выпрямились.

— Это лежало у моего кастеляна, — сказал Виталий. — Мне сказали, что по нему на дороге не трогают.

— Мало ли что вам сказали.

— Мне нужны такие. — Виталий не убрал руку. — Не для телег. Для моих людей. Я буду посылать мужиков в Карвест и в Озёрный, и я не хочу, чтоб их резали на дороге за то, что они мои.

Усатый долго смотрел на кругляш. Потом — что было для Виталия неожиданно — подвинул его обратно через стол.

— Этот при себе держите, господин, — сказал он. — Не разбрасывайтесь. Он вам самому на дороге сгодится: по нему вас теперь и правда не тронут, слух уже пошёл. — Он помолчал. — А чтоб такие же завести на ваших мужиков — это не ко мне. Это большое дело, господин, тут своя цена и свой счёт. Я спрошу у хозяина, что с этим можно сделать. Может, и сделаем. — Он растянул круглое лицо в улыбке мясника. — Всё-таки нам самим спокойнее, когда по дороге ходят понятные люди, а не бегают неизвестно чьи с ножиками. Порядок — он всем в прибыль.

Он встал, и встали все девять.

— А пока — езжайте домой, барон. Кузнеца ждите дней через десять. — У порога он обернулся. — И, господин. Вы там пока не вешайте никого лишнего. — Улыбка стала шире. — А то у вас людей мало.

Обратно ехали в темноте.

Викель молчал первые две мили. Виталий ждал. Он знал, что скажет рыцарь, — знал даже, какими словами, — и всё равно ждал, потому что услышать это было надо.

— Барон.

— Ну.

— Вы только что пустили контрабанду герцога через границу маркграфа, — сказал Викель ровно. — Своими руками. При свидетелях. И взяли за это плату.

— Взял.

— Кузнецом.

— Кузнецом.

Викель повернул к нему голову. В темноте лица было не разобрать — пятно и блеск глаз.

— Я пятнадцать лет служу Торнео, — сказал он. — Я за него убивал. Мне не важно, чем вам заплатили — золотом или жёрновом. Мне важно, что телега пройдёт. И в этой телеге поедет железо, которым будут убивать людей, рядом с которыми я вырос.

Вот. Вот оно. И он прав, как был прав усатый. У них тут все правы, куда ни плюнь.

Виталий помолчал.

— Скажи мне одну вещь, — сказал он. — Если бы я встал и сказал им «нет» — что было бы?

— Вас бы отпустили. Как отпустили.

— А телеги?

Викель не ответил.

— Телеги шли пятнадцать лет, — сказал Виталий. — Пятнадцать. При кастеляне, которого маркграф трижды вызывал и трижды не дождался. Через ворота, которые не закрываются. По гати, о которой в поместье никто не знает, — я, Викель, три дня назад впервые услышал, что такая гать вообще есть.

Он поднял руку и загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он снова себя на этом поймал.

— Я знаю, откуда идёт руда. Из Карвеста. Купеческими обозами, с бумагами и печатями. Вдвое сверх нормы, которую поставил сам маркграф.

Второй палец.

— Я знаю, что вместе с рудой уходит холодное железо. То самое, из которого Торнео кует оружие для войны. Уходит к тому, против кого эту войну и готовят.