Он подумал о том, что они все с оружием и с магией. И если они решат, что он бесправный крестьянин, то суровая крестьянская доля ему не подойдёт: голод, вонючая похлёбка, сон на полу в землянке, безропотное подчинение — или порка от какого-нибудь фэнтезийного дурака.

Интересно, долго ли ехать до этого маркграфа и что он за человек. Если типичный высокомерный хер с горы — лучше бы мне остаться здесь. Только что-то мне подсказывает, что не позволят. Сейчас они в шоке. А как поймут, что толку с меня ноль и я умею только валять на ковре таких же, как я, — посмотрят по-другому.

— Нет, — сказала Римма. — Но что-то мне подсказывает, что архимаг потребует вас для осмотра.

— Хорошо, миледи. Я в вашей власти. — Виталий выдал всем слабую улыбку.

— Госпожа! — очередной раз поправил Бренн.

— Тогда едем. — Она встала. — Бренн, выезжаем на рассвете.

— Слушаю, госпожа.

Ночь в Эшкорне была короткой — летом светает рано, выспаться не выйдет.

Эда шла рядом с ним, исполняя приказ Бренна. Виталий спросил, нельзя ли это отложить; она ответила, что приказ есть приказ. Лина шла с другой стороны, и ей одной было весело: улыбалась, слушала ночь, дышала прохладой.

Ещё бы. Кошки любят гулять по ночам.

Виталия устроили в маленькой глиняной избушке, размером не больше бани, — чистой, с соломенным тюфяком и кувшином воды. Лина попрощалась и растворилась в темноте, а Эда начала объяснять, как ему следует себя вести.

Большинство он знал и так. Всё сводилось к одному: лебезить, угождать и ни в коем случае никого не обидеть. Иначе дуэль или суд маркграфа. Это если его наделят титулом. А если он останется простолюдином — могут и повесить.

Не знаешь титула и обращения — говори всем «господин» и «госпожа». Не делай замечаний, не перечь. Получишь титул — не позволяй себя оскорблять и требуй извинений: словом или кровью. Но только если обидчик не выше тебя.

Стандартная феодальная лестница. Значит, надо, чтобы меня сделали хотя бы бароном; в рыцари я не гожусь. Интересно, во взрослом возрасте можно научиться драться мечом?

Эда закончила урок и ушла. Рыцари, дежурившие у избушки, проводили её сальной шуткой.

Виталий стянул чужую одежду, помылся как смог, отскрёб чужую кровь — насколько это вообще возможно без мыла и без света. При луне рубаха казалась просто тёмной. Потом надоело тереть. Он лёг и уставился в потолок.

Тело требовало сна. Голова не давала.

Итого. Я в другом мире. Меня призвала молодая девчонка, которая сама не знала, что делает. Я её фамильяр — что бы это ни значило. Приказывать мне она, теоретически, может. Как вернуться домой — неизвестно, и можно ли вообще — тоже. Тело моё плавает в ванне в Кирове. Живое, надеюсь. Областные через две недели отменяются.

С другой стороны — живой. Пока это работает как аргумент.

За стеной тихо переговаривалась стража. Потом замолчала. Потом где-то в лесу коротко и высоко крикнула птица.

Виталий лежал, слушал, как стучит в ушах собственный пульс. Напряжение дня не уходило — навалилось тяжёлым, тягучим комом и требовало выхода.

Тихо скрипнула дверь.

В избушку скользнула гибкая тень. Лина.

— А приблуда-то мёдом намазан, гляди-ка, — донёсся с улицы приглушённый смешок стражника. — Эй, приблуда! Силы побереги!

Смех стих. Осталась ночная тишина.

Лина не ответила им. Подошла к тюфяку бесшумно, остановилась в полосе лунного света и посмотрела на него сверху вниз. Потом одним движением скинула халат и переступила через него, как переступают через порог.

Виталий перестал дышать.

Она была вся из работы и леса: сухая, крепкая, с царапинами на голенях и полосой чужой засохшей крови у ключицы, которую так и не смыла. Ни капли стыда, ни капли жеманства. Она смотрела на него так же, как смотрела днём, — прямо и спокойно.

Он потянулся к ней раньше, чем успел решить, надо ли.

Всё, что копилось в нём с прибытия, — страх, злость на рыцарей, чужой лес, чужая кровь на руках, — стянулось в одну точку и рвануло наружу. Не нежность. Не любовь. Голое, животное «я жив», которому нужно доказательство прямо сейчас.

Лина не возражала. Кажется, ей нужно было то же самое.

Тюфяк был узкий, солома лезла в спину, глиняные стены дышали дневным теплом. Он поймал губами её выдох — она пахла лесом, травой и дымом. Она была сильная, и это оказалось неожиданно хорошо: никто не притворялся хрупким, никто никого не жалел. Дальше он не думал вообще ни о чём — впервые за этот бесконечный день.

Потом они долго лежали молча.

Лина дышала ровно, глядя в тёмный потолок, и, кажется, была вполне довольна собой и им.

Ну надо же. А Машка, значит, просто шалава.

Мысль вышла злая, дурацкая и удивительно приятная. Он даже усмехнулся в темноте.

А потом усмешка сошла.

Он поднёс ладонь к лицу. Помылся он плохо: под ногтями осталась чужая кровь, и запах никуда не делся — железный, тухловатый, липнущий к нёбу.

Тот парень был примерно его лет. Может, младше.

Лина, не открывая глаз, нашла его руку и накрыла своей — тяжёлой, тёплой, шершавой от мозолей.

— Спи, приблуда, — сказала она. — Утром выезжать.

Виталий

Выехали, когда небо только начало светлеть — серое, безоблачное, с розовой полосой на востоке. Туман лежал низко, по колено лошадям, и копыт видно не было. Воздух с утра был колючий. Лошади фыркали, выдыхая белый пар.

Лины в избушке уже не было. Ушла так же тихо, как появилась, никого не разбудив. Виталий полежал, глядя в тёмный дощатый потолок, и решил, что это даже к лучшему.

Выпустил пар после вчерашнего, разгрузил башку. Хотя врать себе смысла нет: я бы с ней ещё посидел. Молчаливая, необычная, странная. Зацепила.

Его усадили на коня.

Виталий умел ездить верхом примерно так, как умеет плавать человек, который однажды в детстве не утонул в пруду: в теории знал, что нужно держаться и давить пятками. Кобыла поняла всё про него с первого шага. Косила карим глазом, шла боком и делала вид, что не понимает ни поводьев, ни человеческого языка.

Первый час был пыткой. На ухабах его подбрасывало так, что он дважды чуть не съехал под брюхо. Лука била в пах. Мышцы бёдер горели, как после трёх часов приседаний без разминки.

Суровая романтика средневековья, мать её.

Он всё-таки поймал ритм — не сразу, к концу второго часа, когда суставы начало ломить ровной тупой болью.

— Гляньте на приблуду. Того и гляди вывалится, как куль с овсом, — сказал один из латников сзади, негромко, но так, чтобы услышали все.