Виталий не обернулся. Он в этот момент искал в седле положение, при котором железная лука не вминалась бы в отдавленные яйца, и других задач у него не было.

Шли в земли Торнео. Дорога петляла между топких полей, поросших чахлым кустарником. Земли между Верендилом и Карвестом были бедные — камень, болотная жижа, глухие перелески. Деревень почти не попадалось, только у горизонта иногда чернели остовы брошенных хижин.

Часа через три показалось первое обитаемое место. Два десятка приземистых домов под просевшей соломой, постоялый двор за хлипким частоколом, длинная коновязь, тюки прелого сена, кузнечная лавка, от которой тянуло окалиной. Огороды уходили в туман.

К этому времени Виталий успел сгореть. Шапки ему никто не дал, солнце било в лоб и отражалось от плоской равнины, кожа на носу и щеках натянулась сухой коркой. Рыцари ехали как ни в чём не бывало, просмолённые пылью и потом. Римма надела широкополую шляпу из плотной ткани — от лица остались подбородок и полоса бледной шеи.

У края деревни Бренн поднял руку в латной рукавице. Стоять, размять ноги, напоить лошадей у колодца.

Место Виталию не понравилось сразу. Тихо. Ни собак, ни детей. Редкие люди — серые от грязи, согнутые — смотрели на отряд из-за заборов так, как смотрят на тех, кто приехал забирать. Но бёдра ныли, он сполз с седла, ноги под ним подкосились, и думать про тишину стало некогда.

Скоро вернулся дозорный, которого Бренн отправил вперёд ещё утром. Лошадь под ним шла в мыле и хрипела.

— Дорога закрыта, сир Бренн, — доложил он, не снимая шлема. — В большой деревне впереди, на землях Айронвейла, бунт. Чернь пожгла амбары и завалила тракт. Соваться туда отрядом — только показывать себя. Надо переждать день-два, пока людей утихомирят и растащат завал.

— Наши посты?

— По ту сторону завала, сир. Я до них не дошёл.

Бренн помолчал дольше, чем требовалось на такую новость. Потом выругался сквозь зубы — длинно, помянув чью-то мать и местную преисподнюю, — и повернулся к Римме доложить, что дальше сегодня не пойдут.

Виталий пересчитал тех, кого видел. Четверо, что ехали с ними от Эшкорна. Трое, которые пристали у съезда, — те самые, что стояли поперёк большого перекрёстка. Бренн. Вот этот, в мыле. Девять.

Много это или мало, я понятия не имею. Судя по лицу Бренна — мало.

Совещались недолго и не отходя от колодца.

— Обратно в Эшкорн, — сказал один из рыцарей. — Два перехода, дорога знакомая.

— В Эшкорне нет стен, — ответил Бренн. — И на них самих там уже нападали. Второй раз через Верендил я её не повезу.

— Крорн, — сказал другой. — Быстро дойдём, если не жалеть лошадей.

— Крорн в другую сторону от дома. И в крепости давно сидит вор. — Бренн говорил ровно, будто перебирал вещи в сумке. — Мы приедем к кастеляну, который не прокормит и половину отряда, и станем сидеть у болота, а гонец будет искать нас по всей марке.

— Значит, здесь, — сказала Римма. Она сняла шляпу и держала её за поля обеими руками. — Гонцы ходят этой дорогой. Люди отца придут этой дорогой. Дальше от неё уходить глупо.

— Да, госпожа.

— И крыша, — добавила Эда тихо, ни к кому не обращаясь.

Виталий посмотрел на постоялый двор. Хлипкий частокол, одна дверь во двор, узкие окна наверху.

Не к добру это всё. Девять воинов и трое пассажиров. Защищать они будут наследницу. Меня и служанку, если что, в расход.

Римма кивнула. Коротко. Так кивают, когда планы срывают не враги, а обстоятельства.

Ночевать было негде, кроме харчевни — покосившейся, пропахшей кислым пивом и навозом. Бренн, не дожидаясь, пока разместятся, отправил гонца в обход тракта, прямо в поместье, чтобы навстречу выслали людей. Тот уехал сразу, не поев. Людей стало на одного меньше, и Бренну не нравилось ничего из того, что происходило.

В зале он сразу взял всё в свои руки.

— Пьянь и местную шваль — в шею. Кто выглядит прилично — обыскать до исподнего и посадить у стены. Комнаты наверху — под нужды маркграфа Торнео. Всё проверить дважды. Двое к лошадям, трое в зале. Остальные на дверях. Я наверху, у дверей госпожи. Выполнять.

Рыцари сделали всё быстро и без разговоров. Пьяниц и бродяг выкидывали за шкирку на улицу, ругань никого не интересовала.

Комнат было три. Одну Бренн отдал Римме и Эде, две другие велел оставить пустыми. Сам обошёл всё: простучал стены, заглянул в узкие окна, прикинул, полезет ли человек по наружной кладке. Только после этого разрешил Римме войти. Эда занесла вещи, притащила таз с колодезной водой, и дверь закрылась, щёлкнув засовом.

Трактирщик по приказу приволок наверх тяжёлый стул. Бренн поставил его у дверей госпожи, прислонил рядом ростовой щит и сел. Отсюда он видел весь коридор, слышал, что делается за спиной, и держал лестницу.

Виталию комнаты не досталось.

Внизу, в общем зале, воздух был густой и осязаемый: затхлое сало, дешёвое пойло, гарь от чадящих светильников. Трое рыцарей сидели за центральным столом, жевали вяленое мясо, доспехов не снимали, только шлемы. Ещё двое стояли снаружи, у входа. Постояльцы, которых Бренн разрешил оставить, жались по углам, шептались и косились.

Виталий сел в самом тёмном углу. Ковырял ложкой серую солоноватую кашу, похожую на разваренную полбу, и думал.

Моё тело сейчас лежит в ванне в панельке в Кирове. Начальник, наверное, уже обрывает телефон. Потом позвонит отцу. Потом кто-нибудь вскроет дверь.

Некрасивая выходит история. Надо надеяться, что эта магия держит тело в чём-то вроде анабиоза и я вернусь раньше, чем меня найдут остывшим.

Чтобы не думать про инсульт и кому, он стал смотреть на зал.

Чуть поодаль сидела семейная пара — те самые, кого выставили из лучшей комнаты. Мужчина в добротном кафтане, торговец, тихо и зло бубнил, прижимая к себе бледную жену, и зыркал на рыцарей исподлобья. Рыцарям было плевать. Они смотрели на местных как на грязь под ногтями.

А двое у окна Виталию не понравились. Дорожные плащи, капюшоны надвинуты низко. Сидели собранно, молча. Такую породу он выучил ещё на кировских улицах: люди ждут, пока ты сделаешь лишнее движение или не так посмотришь, чтобы получить повод. Он просто отметил, где они сидят, и всё.

Тут трое латников. Одно резкое движение этих двоих, и их развалят пополам, не отрываясь от ужина.

Один из рыцарей встал из-за центрального стола, взял с блюда кусок мяса и пошёл через зал. Молодой, лет двадцати пяти, лицо гладко выбрито. Сел напротив Виталия и положил мясо ему на край миски.

— Ешь. От каши сила не растёт.

— Спасибо.

— Дарик, — сказал он. — Раз уж мы в одну сторону едем.

— Виталий.

— Знаю. Тебя тут все знают. — Он кивнул на стол, откуда пришёл. — Приблуда, который в лесу мага завалил.

Слава бежит впереди меня. Хорошо хоть не «приблуда, который в седле не держится».

— А те двое? — Виталий показал глазами на оставшихся за столом. Один из них весь вечер молча гонял что-то за щекой, туда и обратно, как корова жвачку.

Дарик обернулся, посмотрел и повернулся обратно.

— Викель и Сорн.

Виталий поковырял мясо. Жёсткое, солёное, но после каши — счастье.

— Слушай. Деревня. Почему тут все такие?

— Какие?

— Тихие. Собак нет, дети не бегают. Смотрят как на похоронную процессию.

Дарик прожевал. Ответил не сразу — не потому, что думал, а потому, что жевал.

— Соседей жгут, — сказал он. — Сегодня там бунт, завтра дойдёт сюда. Придут люди барона — заберут овёс и половину мужиков на верёвку, для примера. Придут бунтовщики — заберут овёс и половину мужиков в отряд. Мы пришли — заперли им харчевню и выкинули постояльцев на улицу. Разница для них небольшая.

— А если они правы и завтра тут будут бунтовать?

— Тогда хорошо, что мы не завтра.

Сказано было буднично, как про погоду на неделю. Виталий подумал и решил, что тут все так говорят.

— Ещё вопрос. Вы все маги?

Дарик поднял бровь.