Где-то у стены, среди челяди, Эда чуть переступила с ноги на ногу. Ольгерд её и не заметил — заметила Римма, краем глаза, и не поняла зачем: он ведь и так уже кланялся, ниже, чем в начале, тем поклоном, каким кланяются, копя долг.

— Разумеется, — сказал он мягко, маслянисто, как ни в чём не бывало. — Доброго вечера, госпожа Торнео. Мы ещё увидимся.

И отошёл. Он плетёт, вспомнила она слова Стевана. Не дерётся — плетёт. Такой не ударит в спину ножом. Такой год будет капать ядом в чужие уши, пока однажды не сплетёт паутину в которой тебя сожрет.

Дядя догнал её у колонны.

— Ты нажила врага, — сказал Ратмир без упрёка. Скорее с одобрением.

— Я нажила врага, который думает, что он в безопасности, — ответила Римма. — Это не враг. Это мишень.

Ратмир хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за два дня было что-то похожее на тепло.

— Запомни это чувство, племянница. Когда ты в первый раз понимаешь, что можешь убить человека одним словом, но не убиваешь, потому что он слишком мелок для ножа. Это и есть власть. — Он оглядел зал, полный шёлка и выжатого света. — Добро пожаловать в Солдар. Здесь все улыбаются. И половина из них за твою голову получит награду, если до неё дойдёт. Улыбайся в ответ и держи спину.

Римма улыбнулась и показала зубы, как он хотел. Но улыбка держалась на лице чужая, будто пришпиленная, а под ней всё дрожало.

Потому что дядя ошибался. Это не было похоже на власть. Руки у неё были ледяные, к горлу опять подкатывало, и не от корсета. Пугало не то, что она уложила барона словом, — то, как охотно качнулось в ней это тёмное, к чужой бьющейся жилке. Как обрадовалась злость, что её наконец спустили с цепи. Она не знала, что та тяга умеет; но она знала теперь, что тяга есть, и что она рада, когда ей уступают.

Так, наверное, и начинается то, чем меня пугали. Голод, который радуется, когда ему дают. Сегодня — слово. А дальше что? Я ведь даже не пойму, где надо было остановиться.

Ей не хотелось победы. Ей хотелось умыться, снять это платье, лечь — и чтобы никто не смотрел, и чтобы Эда сидела рядом на полу и молчала.

Ночью, когда приём догорел и крепость затихла, она лежала без сна и думала не об Ольгерде. Ольгерд был мелкий и понятный, и она уложила его словом, как учил отец. Она думала о том, как весь зал смеялся. Не над ней. Над ним. Над человеком, который убил за неё во дворе поместья и потом двое суток не мог есть, она видела; который уехал в гиблую дыру у болот, потому что так решили за него, как за неё решили Солдар. Они звали его приблудой и упавшим псом, и в этом не было ни слова лжи, и от этого было только злее.

Он бы, наверное, посмеялся вместе с ними. Он может и над собой посмеяться. Она не умела так. Она умела держать спину.

И даже за него ответить толком не могу, думала она в темноту. Ни его вытащить из той дыры, ни им отомстить за слово. Только лежать и злиться в чужой постели. Что я вообще могу? Пряжку сдвинуть — и ту не всегда. Злость на этот раз не грела. Она была пополам со страхом, а страх был холодный. Рана под повязкой на руке ныла и тянула, и где-то очень далеко что-то дёрнуло за ту же нитку. Коротко. Тревожно. Будто и там кто-то не спал.

Она не сказала себе, что скучает.

Виталий

Крорн переставал быть дырой.

Маг из Карвеста, которого бандиты прислал по уговору, уложился ровно в неделю. Семь дней. Бюрократия от магии: отсидел срок — будь добр.

За ним в оба глаза смотрели Викель и Радим. Маг оказался мужиком за сорок, с лысиной на затылке и плотной, наполовину седой щетиной. Сними с него пыльную мантию — не отличишь от обычного прораба.

Он молчал. Говорил только с подсобниками, и то коротко, по-рабочему: «Тащи», «Лей», «Отойди». Ел за троих, спал на соломе во дворе. В перерывах стоял у пролома, чесал щетину и прикидывал что-то, щурясь на камень.

Мужики таскали ему булыжник. Маг не тесал его зубилом. Прикладывал ладонь — и камень шелушился, принимая нужную форму. Укладывал плиты вплотную, одну к одной. Щели потом заливали мутной жижей из бочек. Виталий не знал, из чего она, но пахло так, что сводило скулы.

Протоцемент. Воняет как бомжацкий притон.

На седьмой день маг вытер руки о мантию, поклонился и ушел. Радим потом докладывал, что мужики видели: маг напрямик двинул по дороге обратно в Карвест.

Стена получилась — загляденье. Ни швов, ни разницы в цвете. Сплошной серый монолит, будто так и стоял с начала времен.

Хорошая работа.

Но Виталий, глядя на эту идеальную кладку, чувствовал лёгкую тревогу.

Насколько она качественна? И главное — не заложил ли карвестский гость в ней тихую уязвимость? Кусок стены, который рухнет в нужный момент, стоит по нему ударить тараном?

Маг из Карвеста. А Карвесту Крорн в его нынешнем виде, может, и не нужен.

Над башней висело знамя.

Освен привёз его, как обещал, и Виталий поднял его сам, в первое же утро, когда стена встала. Синее полотнище, а на нём — человек, падающий с неба головой вниз, руки в стороны. Мужики, поднявшие головы, рассматривали, утвердительно кивали. Викель, стоя рядом, ухмылялся пожевывая вечную жвачку. Так же Освен привез подарки: несколько ярких нарядов для барона, кожаный кошель и сундук с врезанным замком.

Хороший маркетинг, завалил подарками, чтобы все видели какие чудесные товары он делает. Да только я не бываю там где это оценили бы.

Падающий человек. Гениально, Виталий. Из всех гербов, которые ты мог себе придумать, ты выбрал единственный, который честно рассказывает всем, как именно ты сюда попал. Голым, вниз головой, без предупреждения. Геральдика правды.

Деревня, что удивительно, быстро ожила.

Радим оказался прав насчёт лебёдки. Они собрали её из того, что было, — два бревна, блок, верёвка, — и в первый же день эта дура подняла на насыпь камень, который до того двадцать спин таскали полдня. Мужики смотрели на неё, как на чудо, потом перестали смотреть и начали работать. Первая перемычка на ручье встала за неделю. Вода, которая раньше стояла в низине и гнила, ушла, куда её послали, и на освободившемся клине уже что-то сажали — поздно для урожая, но люди сажали не ради урожая. Люди сажали, потому что впервые за пятнадцать лет им сказали: излишек — ваш. И они хотели проверить, не соврал ли барон.

Новый жёрнов всё-таки привезли — на мощной телеге, парой волов, «он, зараза, тяжёлый», как и было обещано. Его ставили полдня, матерясь и споря, и когда мельница застучала на целом камне, ровно и глубоко, во дворе собралась половина деревни — просто послушать. Мука пошла белее и быстрее, и Радим, слушая перестук, сказал негромко, ни к кому: «Вот теперь жить будем». Виталий сделал вид, что не слышал. Ему почему-то было неловко — похвалили-то мельницу, а прозвучало как про него.

А потом сыграли свадьбу.

Он про неё узнал последним. Какой-то парень из деревни брал какую-то девку с того берега ручья, и это оказалось целое событие: варили брагу, резали кабана, пели допоздна, и наутро к нему в башню пришёл Радим с дощечкой и положил на стол горсть медной мелочи.

— Это что?

— Налог на женитьбу, господин. — Радим поправился, привыкая. — За свадьбу платят господину, так заведено.

Виталий посмотрел на медяки. Их было немного — вся горсть тянула на пару кружек пива в приличном месте.

— Не надо, — сказал он. — Пусть себе оставят. Живут молодые, куда я эти гроши.