Радим не убрал руку.

— Возьмите, господин, — сказал он тихо и твёрдо. — Даже с кривой елды капля — и та в дело! Вы возьмёте — значит, вы им господин, а свадьба — по закону, при господине. Не возьмёте — значит, тут снова нет никого, кто берёт, а там, где никто не берёт, скоро всякий берёт что хочет. — Он подвинул медяки ближе. — Порядок, господин. Он не в том, чтоб много. Он в том, чтоб всегда одинаково.

Ну как тебе откажешь старый хохмач.

Виталий сгрёб медь со стола.

— Ладно. Записывай.

— Уже записал, — сказал Радим и показал новую закорючку углём на дощечке.

Раз, под конец второй недели, они устроили торг.

Это тоже была идея Радима — вернее, идея Виталия, которую Радим одобрил и присвоил, что Виталия вполне устраивало. Расчистили площадку под стеной, объявили день, поставили пошлину для торговцев самую малую, почти смешную. Приехало немного: пара телег из окрестных дворов, один настоящий купец с солью и железным товаром, две бабы с холстом. Торговали полдня, разъехались к вечеру. Виталий стоял, смотрел на это жидкое подобие рынка и чувствовал себя глупо.

— Мало, — сказал он Радиму.

— Мало, — согласился старик безмятежно. — В первый раз всегда мало. А слух, господин, ходит быстрее телеги. Один сегодня приехал, дома расскажет, что тут берут по-божески и не грабят на дороге, — на другой раз приедет пятеро. Дайте срок. Будет у вас торг, господин. Настоящий. Тут место такое: хочешь не хочешь, а все мимо ходят. Где ходят — там и торгуют, надо только не резать проходящего. — Он покосился на Виталия. — Вы не режьте, господин. И будет вам торг.

Гурта Виталий отпустил на десятый день. Проверил, что мог, — сходилось; вывел за ворота, отдал меч, коня и три дня форы, как обещал. Старик не поблагодарил. Постоял, посмотрел на залатанную стену, на знамя, покачал головой, словно увидел что-то смешное и грустное разом, и ушёл в сторону болот, туда, где за туманом лежала чужая страна и жила его дочь с внуками. Виталий надеялся больше его не увидеть.

И слава богу. Хватит с меня умных стариков, объясняющих, что я ничего не понимаю. Мне и Радима хватает.

От Геллерта не было ни слова.

Вот это Виталию не нравилось.

Викель написал ему всё — под диктовку, ровным писарским почерком: гать, телеги, руду из Карвеста сверх нормы, холодное железо с клеймом, банду, кастеляна с семьёй в Балетори, двадцать восемь полос, которые Виталий отпустил. Письмо ушло с надёжным человеком две недели назад. И — тишина. Ни выговора, ни приказа, ни «молодец», ни «ты дурак». Ничего.

Либо не дошло. Либо дошло, и маркграф думает. Либо дошло, и маркграфу сейчас сильно не до меня. Все три варианта мне не нравятся.

Он гнал эту мысль. У него было чем занять голову.

Потому что был ещё один непорядок — тихий, свой, о котором он не мог рассказать никому, потому что рассказывать было нечего.

По ночам его дёргало.

Не каждую. Через одну, через две — среди сна что-то тянуло за грудину, изнутри, и он просыпался с колотящимся сердцем, а по руке от локтя ползла железная чешуя — сама, без причины, без врага. Он выходил во двор, обходил караулы, стоял, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит. Отпускало. Железо сползало обратно, оставляя кожу стылой. Тянуло всегда с одной стороны — за леса, за тракты, туда, куда уходила та нитка, о которой он старался не думать днём.

Римма. Что там у тебя.

Он не знал. И это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что оно с каждой ночью хуже.

Радим первым сказал вслух то, что Виталий уже видел сам, но не хотел называть.

— Народу вокруг прибыло, господин.

— Где?

— По дворам. — Радим стоял, мял шапку. — Я тут всех знаю, пятнадцать лет мимо хожу. А нынче в дальних деревнях чужих больше обычного. По одному, по двое. Сидят у родни, вроде пришлые, а рожи не крестьянские. Руки чистые. Спят днём. — Он помолчал. — Не наши это, господин. И не купцы. Купец на виду, а эти по углам.

Соглядатаи. Или передовые. Или и то и другое. А может старому мерещится? Хотя он обычно во всем прав, и знает об этом мире больше моего.

— Много?

— Не считал, боялся считать явно. Но прибыло. И прибывает.

— Спасибо, Радим. Примечай дальше. Тихо.

Старик кивнул и ушёл, шаркая.

А через день пришли углежоги.

Их было двое — чёрные, прокопчённые до бровей мужики, что жгли уголь в лесу на самой кромке, там, где земля Крорна упиралась в мёртвые пустоши, а за пустошами начиналось Балетори. Они пришли пешком, робея, долго топтались у ворот, прежде чем их пустили, и говорили, глядя в землю.

— Видали, господин. В лесу. Отряд.

— Чей?

— А без гербов. — Старший угольщик пошевелил чёрными пальцами. — В том и дело, что без. Идут тихо, конные, при оружии, десятка полтора. Не наши. Мы схоронились, они мимо прошли, нас не приметили. — Он сглотнул. — С той стороны шли, господин. С балеторской. И туда же ушли. Мы уж думали — сказать, не сказать. Решили сказать.

— Правильно решили. — Виталий дал им по несколько медяков, и они долго не могли поверить, что за слова платят. — Ещё увидите — придёте. И молчите про это в деревне.

Они ушли, оглядываясь, зажав в кулаках медяки.

Балетори щупает границу. Без гербов — значит, если поймают, никто не признается. Пятнадцать конных туда, пятнадцать обратно. Разведка. Смотрят, где у меня тонко. А тонко у меня везде.

Хорн приехал в среду, к полудню, и приехал открыто.

Виталий увидел его со стены — одинокий всадник на хорошей лошади, неспешный, в добротном, но неприметном платье, — и узнал сразу, хотя видел один раз, на телеге, в дне пути отсюда. Такие лица не забываются именно тем, что забываются: гладкое, вежливое, приятное и никакое.

— Пустить? — спросил Викель, оказавшийся рядом. Он тоже узнал. Рука у Викеля лежала на рукояти, спокойно, без нажима, но лежала.

— Пустить, — сказал Виталий. — Он один. И он не за тем приехал, чтоб драться.

— А за чем?

— Вот сейчас и узнаем.

Хорна впустили. Он спешился во дворе, огляделся — на знамя, на залатанную стену, на мужиков, на лебёдку, — и на его никаком лице проступило что-то вроде одобрения.

— А вы устроились, барон, — сказал он приветливо. — Честно скажу, не ждал. Ставил на то, что вы тут либо запьёте, либо сбежите. А вы стену подняли и торг завели. — Он покивал. — Похвально.