— И что вы делаете?

— Сажаю туда человека, который не связан ни с кем. — Отец повернулся к ней. — У него нет здесь родни. Нет земли. Нет долгов. Его нельзя перекупить через дядю или через тестя, потому что у него нет ни дяди, ни тестя. Он никому не должен, кроме нас, и он будет об этом знать.

Он сказал это ровно, и Римма вдруг поняла, что смотрит не на отца.

Она смотрит на маркграфа.

— Вы сажаете его туда не потому, что там ничего нет, — медленно сказала она. — Вы сажаете его туда, потому что там что-то есть.

Отец не ответил.

— А если он не справится?

— Тогда я потеряю крепость, которой у меня и так нет, и человека, которого мне не жалко. — Он сказал это, не отводя глаз. — Я маркграф, Римма. Я обязан считать так. Если ты когда-нибудь сядешь в это кресло, ты будешь считать так же, и тебе будет от этого тошно, и ты всё равно будешь.

Она молчала.

— Ты злишься, — сказал он.

— Да.

— Хорошо. — Он снова сел на подоконник. — Злись. Только не на меня, а на то, что выбора нет. На меня злиться бесполезно, я тоже его не выбирал.

Римма посмотрела на карту.

Крорн. Человек, которого не жалко.

Он бы никогда не сказал так о Бренне. О Дарике. Даже о Гаспаре.

Он сказал это спокойно. И, что хуже всего, он прав.

— Отец.

— Что?

— Но он же часть моей магии. Я так долго её ждала — а вы теперь его у меня забираете?

— Я послал за архимагом. Он должен прибыть и осмотреть вас обоих. — Отец повёл плечом. — Пока я вижу только взрослого мужчину рядом с моей семнадцатилетней дочерью. Больше я пока ничего не вижу, и никто не видит.

Римма закрыла рот.

Вот оно.

Ты можешь говорить про магию сколько угодно. Они будут слышать другое.

Они всегда будут слышать другое.

— Отец.

— Что?

— Он спас мне жизнь. Дважды.

— Я знаю, — сказал маркграф Торнео. — Поэтому он получит титул, а не мешок серебра.

Он потёр глаза.

— Иди отдыхать. Завтра приедет граф, и завтра ты будешь стоять рядом со мной и держать лицо. Это будет нелегко. Но ты должна.

Она дошла до двери и остановилась.

— Он не знает, — сказала она, не оборачиваясь. — Ни про дорогу, ни про то, зачем вы его туда сажаете.

— Не знает.

— Вы ему скажете?

— Нет, — сказал отец. — Пусть сначала доедет.

Она поднялась к себе, когда стемнело.

Внизу, во дворе, за длинным столом ужинали. Она видела их сверху: Эда что-то рассказывала, размахивая куском хлеба, Лина слушала, не улыбаясь, Виталий сидел напротив и ел так, как едят люди, у которых наконец закончилась дорога.

Ему завтра дадут титул. Он ещё об этом не знает.

Ему дадут крепость в болотах, потому что меня нельзя видеть рядом с безродным, и потому что свободной земли нет, и потому что так дешевле.

И все будут довольны.

Отец получит глаза на дороге. Ренье получит приличия. Гаспар не потратит ни медяка.

А он получит развалины, тридцать дворов долгов и границу с герцогом.

И скажет что-нибудь смешное, потому что он всегда говорит что-нибудь смешное.

Римма отошла от окна.

Внизу засмеялась Эда — коротко, звонко. Кто-то из конюхов ответил ей, и смеялись уже трое.

Завтра приедет граф Айронвейл.

Она села на кровать. Легла.

Голова шла кругом от мыслей о событиях последних дней: харчевня, огонь, болота, каменное лицо колдуна, отец на крыльце, карта, палец на пустом зелёном пятне.

Перевернулась на бок.

Уснула.

Виталий

Виталий спал в людской.

Это была длинная низкая комната при кухне, с двумя рядами топчанов и одним окном под самым потолком. Пахло дымом, луком и мужиками. Ночью кто-то храпел так, что дрожала лавка, а под утро пришли трое конюхов, гремя вёдрами, и ушли, и он больше не заснул.

Он лежал, смотрел в потолок и подводил итоги.

Итак. Прошло дня четыре.

Меня перенесло в другой мир, чуть не убили в лесу, чуть не сожгли в харчевне, чуть не утопили в болоте.

Я убил двух людей но переживаю об этом не сильно.

Я сплю в комнате для прислуги, ем то, что дадут, хожу туда, куда велят.

Зато я, кажется, магический фамильяр с встроенной бронёй.

И завалил красотку, хоть что-то приятное.

Как там было в книжках? Попаданец получает силу, титул, замок и любовь принцессы.

Силу дали. Титул — тут сложнее, папаша видимо про попаданцев не читал.

Эда принесла ему приличную одежду, когда во дворе уже светало.

— Держи. Госпожа экономка распорядилась. — Она бросила свёрток с одеждой ему на колени и села на соседний топчан, подобрав ноги. — Сегодня приезжает граф.

— Слышал.

— Ты будешь во дворе.

— В смысле?

— В прямом. — Эда пожала плечами. — Пировать будут в зале. Зал маленький, туда влезет человек пятнадцать, ну двадцать. Господин маркграф, граф, кто там ещё поважнее. А остальных посадят во дворе, за длинными столами.

— И меня во дворе.

— И тебя во дворе. — Она посмотрела на него с искренним сочувствием. — Ты не расстраивайся. Меня вообще не посадят, я подавать буду.

Виталий натянул рубаху через голову. Ткань была приятнее телу чем его прежние тряпки. А цвет не напоминал мешок для картошки — тёмно-бардовый.

Значит, есть зал для блатных. И в зал я не влезаю.

Логично. Гениально просто: не надо никому ничего объяснять, не надо унижать. Просто дверь. Кто внутри — тот человек. Кто снаружи — тот лакей.