— Титул, — сказал Ренье просто. — Хотя бы рыцарский. Тогда его присутствие при госпоже становится объяснимым. Защитник, оруженосец, что угодно, лишь бы в рамках приличий.

Бренн фыркнул — коротко, невесело.

— Человек он достойный и за госпожу Римму рисковал жизнью. Но рыцарь из него никакой. — Он оттолкнулся от косяка, подошёл ближе. — Я смотрел, как он двигается. Меч держит, как палку. Верхом сидит, как мешок с репой. Про лук молчу: стрелял бы себе в ногу. Дать ему рыцарский пояс — опозорить рыцарство Торнео перед всей маркой. Все будут знать, что мы посвятили человека, который не может усидеть в седле.

В комнате повисла тишина.

А в харчевне он расплавил меч голыми руками, и никто из вас этого не видел.

— Тогда барон, — сказал Ренье с раздражением человека, у которого кончаются варианты. — Баронский титул не требует владения мечом.

— Баронский титул требует земли, — тут же отозвался Гаспар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на панику бухгалтера, увидевшего пустую графу. — Земли свободной нет, господин. Всё, что приносит доход, расписано, роздано, заложено. А раздать хорошую землю безродному — при том что половина Айронвейла и так считает нас нищими, — оскорбление для каждого барона в округе. Они и без того косятся. Отдадим чужаку кусок доброй земли задаром — добром это не кончится. Айронвейл и Карвест не должны сблизиться против нас.

Римма наконец не выдержала.

— Вы обсуждаете человека, которого здесь нет, будто он лошадь, которую надо распределить по стойлам.

— Мы обсуждаем, госпожа, — мягко, но твёрдо сказал Ренье, — как не позволить сплетням навредить вашей репутации. Недруги и без того давно плетут против вас. При всём уважении, ваши чувства к этому человеку — а они видны, простите мою прямоту, — не то, на чём строят решения.

Какие чувства? Дурак!

Она открыла рот, чтобы возразить, но отец поднял руку. Не резко. Устало.

— Довольно.

Маркграф долго молчал, глядя на карту — на извивы границы, на пометки, которые сам же и делал годами.

— Есть Крорн, — сказал он наконец.

Гаспар моргнул.

— Крепость Крорн, господин? Она в руинах пятнадцать лет. Кастелян там номинальный, деревня при ней — три десятка дворов, одни долги.

— Именно, — сказал отец. — Земля есть. Формально. Никто на неё не позарится и завидовать не станет. Титул — барон. По форме повышение, по сути работа, за которую никто в здравом уме не возьмётся. Все приличия соблюдены. Никто не обижен.

Ренье и Гаспар переглянулись, и в этом взгляде было облегчение людей, которым дали формулу, закрывающую неудобную задачу без потерь.

Как быстро.

Он не думал ни секунды. Он это решил раньше, чем мы въехали в ворота.

— А нынешний кастелян? — спросил Бренн.

— Стар и ленив. Пятнадцать лет ничего не делал с крепостью, только жил в единственной уцелевшей башне и слал жалобы на нехватку денег. — Отец потёр переносицу. — Вызовем ко двору. Не справился — пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он не договорил, и все в комнате поняли, что он имел в виду.

— Господин маркграф, — вмешался Бренн. — Крорн стоит на границе с Балетори. Разумно ли давать крепость в лен незнакомцу?

— А сейчас там, по-твоему, сидит человек надёжный? — Отец посмотрел на него исподлобья.

— Нет, господин маркграф.

— Балетори не идёт той дорогой, пока его сдерживают остальные герцоги. Эшкорн в одиночку не выстоит. Если приблуда восстановит крепость — будет шанс продержаться до подхода подмоги. А пока крепость в руинах, не имеет никакого значения, кто там кастелян.

Бренн согласно кивнул.

— Обсудим окончательно после приёма. Не здесь и не сейчас. — Отец поднялся. — Граф Айронвейл будет завтра. К его приезду в доме должен быть порядок, а не сплетни.

Римма посмотрела на отца долгим взглядом. Он не ответил — тёр глаза, как человек, для которого этот разговор был одним из десяти таких же за день.

Она дождалась, пока выйдут все.

Ренье вышел первым, за ним, отдуваясь, Гаспар. Бренн задержался в дверях, посмотрел на неё, потом на маркграфа — и закрыл за собой дверь с той стороны.

Отец сел. Не в кресло — на подоконник, как садился, когда она была маленькой.

Он всегда так делает, когда собирается говорить со мной как с человеком.

Значит, разговор будет плохой.

— Говори, — сказал он.

— Вы отправляете его на болота.

— Да.

— В крепость, которая пятнадцать лет стоит в руинах. Без денег, без людей, без хлеба. — Она стояла посреди комнаты и держала руки опущенными, чтобы не сцепить их. — Вы называете это повышением.

— Это и есть повышение, — сказал отец. — Он был вещью. Теперь он барон.

— Вы отсылаете его, чтобы не было сплетен.

— И это тоже.

Он согласился так спокойно, что она растерялась.

Римма готовилась спорить, а спорить оказалось не с чем.

— Тогда скажите правду.

Отец помолчал.

Потом встал, подошёл к карте на стене — той самой, с вытертыми краями, — и положил палец на юг. Ниже реки, ниже дорог, туда, где карта делалась пустой и грязно-зелёной.

— Смотри, — сказал он. — Что ты видишь?

— Болота. Границу с Балетори. Верендил.

— Что ещё?

Римма подошла ближе.

Пусто. Зелёное пятно, две сухие жилы рек, чёрточка на месте крепости.

— Ничего. Там ничего нет.

— Там дорога, — сказал отец.

Он повёл пальцем — тонкую линию, которую она сто раз видела и ни разу не обращала на неё внимания.

— Единственное место в тех краях, где можно пройти и не утонуть. Кто держит Крорн — держит эту дорогу. Кто держит дорогу — знает, что по ней возят и кому. — Он опустил руку. — Пятнадцать лет её держит старик, который присылает мне жалобы на нехватку денег и ни разу не приехал, когда его звали. Я бы запорол его у позорного столба. Но руки не дошли. Пока было затишье, это было не так важно.

Он посмотрел на карту.

— Теперь это важно.