Не отводит. Даже сейчас. Он до сих пор не понял, куда попал.

Или понял и ему всё равно, и я не знаю, что из этого хуже.

— Позже, — сказал отец. — Сначала вода, еда, лекаря Сорну. Потом всё расскажешь.

Бренн уже подходил ближе, снимая шлем.

— Господин маркграф.

Римма почувствовала знакомое раздражение — тёплое и привычное, как старая мозоль.

Даже сейчас. Даже после всего — сначала докладывает отцу.

— Засада в харчевне на тракте Айронвейл — Эшкорн. Организованная, с телесными магами. Мы потеряли только лошадь. Сорн ранен, жить будет. Бунт в землях барона Айронвейла задержал нас на болотах на два дня.

— Айронвейла, — повторил отец медленно, и что-то в его лице отвердело.

— Да, господин.

Отец посмотрел на дочь снова — уже другим взглядом. Взвешивающим.

Так он смотрит на карту. На обоз. На цифры Гаспара.

Не на меня.

— Идёмте в дом. Разговор не для двора.

Дом. Четыре дня.

Она уехала отсюда четыре дня назад — и всё это время дом стоял у неё в голове как что-то большое, тёплое и надёжное, как единственное место, где её ждут.

Он оказался маленьким.

Двор, который в детстве был целым миром — с конюшней на одном краю света и кузней на другом, — пересекался в полсотни шагов. Стена по правую руку просела и стояла криво. Крыша над людской была крыта новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных, и это было видно от самых ворот.

Пахло навозом, дымом и мокрой соломой.

Ничего тут не изменилось. Ни одна доска. Четыре дня назад я выезжала из этих ворот и знала про себя всё. Значит, изменилась я.

Её проводили в её же комнату — просторную, с широкой кроватью и сундуком, который она редко открывала.

Комната пахла цветами и остывшей золой. Всё стояло на своих местах — гребень, ставни, скамья под окном, сундук у стены. Постель была застелена так же, как она её оставила.

Четыре дня.

Она провела ладонью по одеялу.

В харчевне горели люди. Я это видела. Я стояла и смотрела, как горят люди, и ничего не почувствовала, кроме того, что надо бежать.

А тут даже одеяло не сдвинули.

Служанка принесла воды умыться, помогла стянуть дорожную одежду. Римма подошла к окну, пока вода в тазу остывала, и увидела внизу Эду, ведущую Виталия и Лину в сторону бани для прислуги.

Он что-то сказал. Слов Римма не расслышала — увидела только, как дёрнулись плечи Эды от смеха и как сама Лина, обычно не склонная улыбаться, чуть скривила губы. Виталий шёл вразвалку, потягиваясь на ходу, как человек, для которого дорога наконец закончилась.

Римма смотрела дольше, чем следовало.

Потом отвернулась — вода в тазу еще не начала остывать — и позволила служанке домыть ей волосы, безуспешно стараясь не думать о том, что почувствовала, когда Лина взяла Виталия за локоть, показывая дорогу.

Это глупо. Это до того глупо, что даже думать об этом стыдно, и я всё равно думаю, и от этого стыдно вдвойне.

Служанка лила воду ей на затылок. Вода была тёплая, руки у девушки — привычные, мягкие, и Римма поймала себя на том, что ей хочется закрыть глаза и сидеть так до вечера.

Она не закрыла.

Она смотрела на свои руки в тазу — на воду, в которой висела серая муть с дороги, — и думала о том, что эти руки четыре дня назад не умели ничего.

Магия. У меня есть магия. Я ехала в Эшкорн просить её, как милостыню. Я готовилась к тому, что мне откажут, и придумывала, что скажу отцу. А теперь она у меня есть, и я всё ещё не знаю, что скажу отцу.

Отец прислал за ней меньше чем через час.

Римма шла через двор к его кабинету, ещё с влажными волосами.

По дороге считала.

Двое солдат у ворот вместо четырёх. У кузни один подмастерье, а было два. Телега без колеса стоит там же, где стояла в день отъезда, — и простоит ещё год, потому что колесо стоит денег, а денег на это нет.

Мы беднеем.

Мы всегда были бедные или нет? Раньше я думала, что это просто отец такой скупой.

Она увидела их снова — снова втроём, у конюшен. Виталий разглядывал упряжь, которую протягивал ему конюх, с любопытством человека, для которого всё вокруг внове. Лина стояла поодаль, скрестив руки, и наблюдала за ним с тем прямым, неулыбчивым вниманием, которое Римма уже научилась узнавать и не любить.

Она отвела взгляд и прибавила шагу.

Совет собрался в кабинете отца — тесной комнате с картой полуострова на стене, потёртой по краям, и камином, который топили каждый вечер. Топили экономно, прогнать сырость.

Римма сидела в кресле у окна, ещё не до конца отмывшаяся от дороги, с наспех забранными волосами, и слушала, как трое немолодых мужчин обсуждают её жизнь так, будто её самой в комнате нет.

— Господин, — говорил Ренье, старший советник, тощий, с вечно поджатыми губами, — я обязан сказать то, что говорить не хочется. Госпожа Римма ездит по дорогам в сопровождении простолюдина. Без титула. Без рода. Для госпожи её высоты это недопустимо.

— Он спас ей жизнь, — сухо сказал Бренн от двери, к которой прислонился. — Может быть, дважды. В лесу и в харчевне. Но я согласен с Ренье.

Разумеется, согласен.

— Никто не спорит с его храбростью. — Ренье не смотрел на Бренна, обращался только к отцу. — Я спорю с тем, как это выглядит со стороны. Наследница в компании безродного мужчины, который делит с ней стол, дорогу, а кто-то обязательно добавит и ещё что-нибудь. Это пища для сплетен, господин, а сплетни нам сейчас нужны меньше всего.

— Он не просто безродный мужчина, — вставил Гаспар, казначей, невысокий и круглый, с вечно прищуренными от подсчётов глазами. — Он упал с неба. К нему и внимания больше. Это меняет дело, но не так, как хотелось бы.

Римма стиснула зубы.

Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, но она давно усвоила: в этой комнате крик работает хуже холодного молчания.

Молчи. Считай до десяти. Считай до двадцати.

Они сейчас договорятся между собой, и отец решит, и всё будет так, будто ты мебель.

— Что вы предлагаете? — спросил отец, не поднимая глаз от бумаг.