— Смотри, — сказал он, суя кольчугу Бренну чуть ли не в лицо. — Что твой тест сделал с твоей же кольчугой. Я принёс её целую.

Бренн взял кольчугу, провёл по ней рукой, и его лицо на мгновение изменилось. Недоумение, быстро спрятанное за привычной невозмутимостью, — но Виталий успел заметить.

— Оу, — сказал он тихо. — Это странно.

— Странно, — повторил Виталий с нажимом. — Не сгорели, просто исчезли, будто их украли.

— Ладно. — Бренн свернул кольчугу, убрал под мышку и спрятал вопрос вместе с ней.

— Хороший бой, барон! — Бренн пожал Виталию руку. Подхватил Викеля под плечо, поднимая на ноги.

— Приду в себя — может, ещё станцуем? — спросил скрюченный Викель.

Бренн развернулся и пошёл к выходу, унося повреждённую вещь с собой.

Двор встретил Виталия прохладным ночным воздухом, звёздами, рассыпанными по чёрному небу гуще, чем он когда-либо видел в Кирове, — там небо всегда подсвечивало заводскими огнями, оранжевым маревом на горизонте, а тут ничего не мешало, и звёзд было столько, что кружилась голова, если задрать её надолго. Виднелись даже туманности или рукава галактик. Пока шёл к себе, он запнулся несколько раз, потому что не отводил взгляда от ночного неба.

Лина ждала у выхода, руки за спиной, пальцы собраны в замок. Стоит, покачивается, время от времени пиная траву босой ногой.

— Живой, — сказала она, оглядев его с ног до головы.

— Живой, — подтвердил он и потрогал бок, куда прилетело в самом начале. Синяк будет знатный. Но синяк — это ерунда, синяк — это по-честному.

Она пошла рядом, не спрашивая подробностей, и он тоже не торопился рассказывать — злость постепенно уходила, растворяясь в прохладе и тишине, оставляя после себя ровную, почти умиротворённую пустоту. Так бывало и раньше, после тяжёлых спаррингов: сначала трясёт, а потом накрывает этой ровной, чистой пустотой, когда ни о чём не думается и хорошо.

Он посмотрел на свои руки — целые, обычные на вид, ничем не отличающиеся от рук любого другого человека. И всё же расплавившие сталь.

А магия-то, в натуре, прикольная. Я реально непробиваемый.

Он усмехнулся своим мыслям, и Лина, покосившись на него, тоже улыбнулась — коротко, одними уголками губ, но искренне.

Они пошли дальше, под звёздами, вдоль тёмной стены, не торопясь возвращаться. Где-то заржала лошадь, звякнула цепь у колодца, потом снова стало тихо.

— Я уезжаю, — сказала Лина. Сказала просто так, между шагами, глядя перед собой. — Сейчас.

Виталий сбавил шаг. Слова дошли не сразу — как удар Викеля по рёбрам: сначала звук, потом боль.

— Уже?

— Да. — Она пожала плечами, всё так же не глядя на него. — Марра со старейшинами готовятся в дорогу. Нам пора.

— А ты… — Он хотел спросить, надолго ли, но по её лицу понял, что вопрос дурацкий, и переформулировал: — А зачем? Что тебе там?

— Там мой дом. Там у меня дела и заботы, — сказала она коротко, тем тоном, каким закрывают тему. И, помолчав, добавила чуть мягче: — Так надо. У каждого свой путь, барон. Твой — в Крорн. Мой — в Эшкорн. Если бы могла, я бы осталась с тобой дольше.

Барон. Раньше она его так не называла — только по имени или вообще никак. От этого слова вдруг стало холоднее, чем от ночного воздуха.

Вот тебе и выпустил пар.

Он молчал, не зная, что тут говорят в таких случаях. В его мире было проще — обменялись номерами, «созвонимся», и разошлись, зная, что, скорее всего, не созвонятся, но хоть слова есть. А тут ни номеров, ни «созвонимся». Уехала — и всё. Мир большой, дорог мало, письма идут месяцами, если вообще доходят.

— Понятно, — сказал он наконец. — Жаль. Ты нормальная. С тобой не скучно.

Лина фыркнула — то ли от неожиданности, то ли от того, каким корявым вышло у него это признание.

— «Нормальная», — повторила она, качая головой. — У вас там, видно, так девушкам и говорят.

— У нас там ещё хуже говорят, — честно сказал Виталий. — Считай, это был комплимент.

Она остановилась, повернулась к нему — прямо, всем корпусом, — и посмотрела своим этим взглядом, взвешивающим, немигающим. Долго. Потом протянула руку — не для поцелуя, как здесь принято было с дамами, а по-простому, ладонью, как равному.

— Не умри без причины, барон, — сказала она. — И с причиной тоже постарайся не умирать.

Он пожал её ладонь — узкую, но крепкую, с жёсткими мозолями, каких не бывает у изнеженных барышень.

— И ты береги себя, — сказал он. — В этом вашем Эшкорне.

Она задержала его руку на секунду дольше, чем нужно было для простого прощания, потом отпустила. Виталий поймал её и обнял — крепко, вдохнул её запах, может быть, в последний раз. Лина ответила на объятие. Потом развернулась и пошла к казармам — прямая, тонкая, растворяясь в темноте между факелами, ни разу не оглянувшись.

Виталий постоял ещё немного во дворе, задрав голову к чужому небу с чужими звёздами, и поймал себя на том, что впервые за все эти дни ему по-настоящему чего-то жаль. Ни тела, оставшегося в ванной. Ни его дома и родных. А жаль, что вот эта странная девчонка уезжает. Прямо сейчас.

Он опустил голову и медленно пошёл к своей комнате.

Нужно поспать, и всё пройдёт.

Виталий

Утро выдалось серым, с низким туманом над садом, и в этом тумане двор поместья казался ещё более облезлым, чем обычно — краска на конюшне отслаивалась мокрыми лохмотьями, а засохшая груша торчала из молочной мглы как палец, которым кто-то грозил небу.

Виталия разбудили затемно. Не то чтобы он сильно возражал — спать в этом мире получалось урывками, и он давно привык вскакивать по первому стуку в дверь, как на смене в охране склада. Разница была в том, что там после стука он шёл домой, а тут — потому что барону пора выдвигаться в собственное разорённое баронство в нескольких днях пути.

Во дворе уже толклись лошади и люди. Четверо солдат Торнео — все в возрасте, седые виски, потёртая справная броня, — грузили тюки на вьючную лошадь, переговариваясь вполголоса и не глядя в его сторону. Своей охраны Виталий пока не имел, и Геллерт выделил четверых из собственного отряда — не самых молодых, зато таких, что просидели на службе достаточно долго, чтобы не удивляться уже ничему.

Пятым, оказалось, ехал Викель.

Он стоял у своей лошади, затягивая подпругу, всё ещё подсогнутый после вчерашней драки — грудина очевидно болела, но лицом он это не показывал.

— Викель, ты чего тут? — спросил Виталий, подходя.

— Еду с вами, — сказал Викель, не отрываясь от подпруги. — Отпросился у Бренна.

— Зачем? — удивился Виталий.

Викель наконец повернулся и посмотрел на него — прямо, без обычной ленцы во взгляде.

— Хочу послужить железному барону, — сказал он. — Первый раз за жизнь меня кто-то так приложил. — Он пожал плечами, будто речь шла о погоде. — Хочу посмотреть, что вы за человек, да и людях у вас недостаток. Барону без свиты в этих землях долго не проходить.

Ну хоть кто-то тут говорит прямо, без экивоков.

Виталию это скорее понравилось — Викель хотя бы не делал вид, что уважение выросло из воздуха.

— Договорились, — сказал он и протянул руку.

Викель пожал её — коротко, по-мужски, — и снова вернулся к подпруге.

Из дома вышла Римма.

Она выглядела так, будто не спала — не совсем как обычно. Под глазами лежали тени чуть темнее, чем вчера, и двигалась она чуть медленнее, будто каждое движение требовало решения. Виталий сразу отметил это про себя, но спрашивать не стал.

В руках у неё был свёрнутый лист бумаги.

— Держи, — она протянула лист. — Список. Что купить, кого нанять, к кому обратиться. В Аренвейле — гербовая мастерская Освена, на площади у ратуши, второй дом от фонтана с рыбой. Скажешь, что от дома Торнео, — возьмут заказ без предоплаты и сделают в срок, старик Освен любит лебезить перед знатными людьми. Закажешь герб — какой хочешь, решай сам, — и знамёна, штук пять для начала, остальное потом. Инструмент кузнечный, зерно на посев, если найдёшь недорого. Печать барона — без неё ни один документ не будет иметь силы, это первым делом.