Огромная стая взметнулась разом — чёрная, клубящаяся масса, — и крик их был режущим, безостановочным. Через несколько секунд крик сложился в слова.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Птицы бросились к окну одновременно, как один организм. Римма успела захлопнуть раму — вороны врезались в стекло с тяжёлым, мокрым звуком, снова и снова, разбивая себе головы, размазывая по стеклу чёрную кровь, пока удары не стали глуше, реже, и наконец не стихли совсем.

Она открыла окно, когда всё закончилось.

Глаз исчез. Тишина легла на сад плотно, неестественно — даже сверчки замолчали.

Римма шагнула назад от окна — и увидела себя.

Со спины. Стоящую у окна, глядящую в сад.

Ноги отказали на секунду. Потом её прорвало — страх и полная беспомощность разом, слёзы покатились сами, без разрешения. Она попятилась к двери и наступила босой пяткой на осколок графина, так и оставшийся на полу.

Боль полоснула вверх по ноге — и в этот момент фигура у окна резко обернулась.

Лицо было спокойным. Безмятежным. Слишком спокойным.

Потом рот открылся — шире, чем позволяли человеческие челюсти, — и лицо поплыло, перекосилось, вывернулось наизнанку в нечто, на что было физически больно смотреть. Личина. Чужая, чудовищная маска там, где только что было её собственное лицо.

Личина не двигалась с места.

Римма медленно подняла руку — сама не зная зачем — и сделала шаг к ней.

Личина завопила.

Крик ударил по ушам так, что Римма зажала их ладонями, скорчилась, — и почувствовала, как между пальцев потекла кровь, тёплая, липкая.

Крик оборвался разом.

Личина молчала. Потом начала смеяться — низко, гортанно, смех спускался всё ниже, тяжелел с каждой нотой, пока не превратился в звук, который не мог издавать ни один человеческий голос.

И бросилась в окно.

Римма побежала следом — попыталась. Комната вдруг стала длиннее, вытянулась, как во сне, где бежишь и не приближаешься. Она почти успела — и личина снова возникла за окном.

Голова. Гигантская, больше кареты, поднимающаяся медленно: что-то огромное вставало с колен по ту сторону стены. Глаз с луны сидел теперь на ней — единственный, во всю морду, застилая собой весь сад.

Римма хотела бежать. Тело не послушалось.

Она посмотрела вниз, на свои ноги.

Сломаны. Вывернуты под теми же углами, что и голова Родерика на утоптанной земле двора.

Личина поднималась выше. Когда её рот поравнялся с окном, она закричала снова — и стекло взорвалось внутрь тысячей осколков, летящих прямо на Римму.

Она закрыла лицо руками.

Римма открыла глаза в своей постели.

Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она рывком осмотрела комнату — тени на месте, ничего лишнего, окно закрыто, целое.

Она посмотрела на руку.

Рана затягивалась. Но по-прежнему оставалась открытой.

Виталий

Солнце пробивалось косо, через щель между занавесками, ложилось узкой полосой на скомканную простыню и грело плечо. Виталий лежал на спине, слушал переклик петухов за стеной и думал, что впервые за три дня в этом мире ему удобно и ничего не болит.

Кроме головы. Голова гудела тяжело и ровно — так, как гудит наутро, когда накануне выпил лишнего. А лишнего он выпил.

Вчерашний день до сих пор проворачивался в памяти рывками: мокрый круг вытоптанной травы, свёрнутая голова Родерика на утоптанной земле, слово «барон», произнесённое так, будто это ругательство. А потом стемнело, господа разошлись по своим комнатам, музыканты уложили инструменты — и двор остался за теми, кто пониже. Вот тут его наконец и приняли.

Первым подсел Дарик. Хлопнул по плечу так, что чуть не вбил в лавку, сунул в руку кружку и сказал что-то вроде «а неплохо ты его, приблуда». Потом подтянулись солдаты. Потом ещё какие-то, кого Виталий днём и в лицо не знал. Наливали, чокались, тянулись кружками через стол. Кто-то уже пересказывал соседу божий суд — и пересказывал так, что Виталий сам себя не узнал: в чужой байке он стоял спокойно, ждал, а потом одним ударом уложил баронета. Про то, как он захлёбывался в водяном коконе и бил вслепую, в байке не было ни слова.

Так, видимо, и рождаются легенды. Из того, чего никто не видел.

Пили за железного барона. Пили за Торнео. Пили просто так, потому что все живы. Кто-то травил про старые походы — про засады, про баб в дальних деревнях, про новобранца, который обделался перед первой сечей, а через год стал лучшим мечом гарнизона. Виталий половину не понимал — чужие имена, чужие войны, — но кивал, пил и смеялся там, где смеялись все, и ему было почти хорошо.

Всё как дома. Мужики после драки. Только драка была настоящая, и человек был настоящий, и лежал уже в телеге под плащом, а над ним трясся в седле его отец.

Как он добрался до постели, Виталий помнил. Шёл с Линой, рядом кто-то ржал, кто-то зажимал служанок. Всё было как в обычном тёмном фентези. Одно он знал точно: это была не людская. Нормальная кровать, чистое бельё. И Лина.

Виталий подпёр голову рукой, посмотрел на потолок — низкий, деревянный, с грубо оструганными балками. Лина лежала рядом, на боку, спиной к нему, дышала глубоко — спала. Волосы разметались по подушке тёмным веером, одна прядь прилипла к плечу. Виталий коснулся её, погладил обнажённую кожу, провёл рукой от рёбер до бедра — она пошевелилась.

Кто мы вообще друг другу. Мы дважды переспали, но ни разу это не обсудили. В средневековье же вроде иначе должно быть. Если девушка с тобой спит, значит, вы должны быть женаты. Рассчитывает ли она на это? Как бы не обидеть её случайно. А если она хочет, чтобы я стал её мужем? Хочу ли я — не знаю. Я не задумывался о свадьбе, тем более здесь. Интересно, не будут ли её теперь считать дворянской подстилкой. Меня ведь сделали бароном какого-то ущербного места в жопе мира.

Сраный Родерик. Странное поведение: если бы не я, то любой из рыцарей должен был бы убить его за такие слова без разбора. А услышь это сразу Риммин папаша — он и самого барона обезглавил бы. Выглядит всё так, будто кто-то уговорил его затеять ссору, а он не понял, как и с кем. Либо заставили, либо купили. Может, действительно этот Айронвейл и Злободан затевают резню в этой стране?

— Лина.

Она пошевелилась. Потянулась, растянулась во весь рост. Виталия заворожили её безупречные формы. Налитая грудь колыхнулась, когда она повернулась к нему и посмотрела вопросительно.

— Ты не подумай, я ничего особо не. — Он замялся и понял, что не подготовил слова, а они трусливо покинули голову. — Я имею в виду, что между нами происходит?

— М, что ты имеешь в виду?

— Кто мы вообще друг другу?

Пауза вышла достаточно долгой, чтобы он успел пожалеть о вопросе — слишком в лоб, без подготовки. Потом она перевернулась на спину, не открывая глаз до конца, прищурилась на полосу света на потолке.

— С чего вдруг спрашиваешь.

— Ну, мы с тобой дважды переспали. В моём мире это чаще всего означает, что люди становятся парой, потом, если всё хорошо идёт, женятся, — он пожал плечами. — Проснулся и подумал.