Виталий снова оказался за Эдой.

К этому моменту он уже почти привык. Эда тоже привыкла — расслабилась, не держалась так напряжённо, иногда что-то говорила через плечо. Рассказывала про поместье, про отца Риммы, про то, как раньше жили. Говорила без горечи, просто рассказывала.

На одном из переездов через топкий участок Виталий попросил у неё кусок тряпки. Она дала без вопросов — оторвала от запасного платка. Он располовинил его ещё на две части и обвязал вокруг нижней части лица. Затем повязал себе бандану, оставив открытыми только глаза.

— Что это? — спросила Эда, повернув голову.

— От солнца. Вся кожа горит.

Она посмотрела на него через плечо — сначала удивлённо, потом смешливо.

— Вы как разбойник.

— Ага, приблуда с большой дороги. Жизнь или кошелёк, — ответил Виталий и слегка ткнул её пальцем в бок.

Эда хихикнула. Потом вспомнила, что она служанка госпожи Торнео и хихикать при мужчинах неприлично — стала смотреть вперёд с серьёзным видом. Но уголки губ предательски дёргались.

Примерно через час Виталий заметил, что Викель смотрит на его повязку и обдумывает. Дарик посмотрел и тоже хотел было открыть рот, но Бренн его опередил.

— Вы благородные рыцари или деревенские налётчики? — Ответа не последовало.

Бренн ехал без головного убора. Виталий посмотрел на него и решил, что это или невероятная привычка к комарью и палящему солнцу, или принципиальная позиция.

Скорее второе.

Римма ехала впереди. За эти двое суток от её безукоризненной выправки осталась выправка — и всё. Плащ мятый, в пятнах болотной грязи на подоле. Корсет застёгнут на один крючок меньше, чем обычно. Причёска — тёмно-медные волосы выбились из всех шнуров, рассыпались, собрались обратно кое-как, рассыпались опять. Эда несколько раз порывалась что-то поправить, но лошадь — не лучшее место для этого.

При коротком привале Эда немедленно взялась за дело — достала откуда-то гребень, распутала, что можно было распутать, заплела быстренько косу и закрепила оставшимся шнуром. Римма терпела эту процедуру молча, с видом человека, которому неловко, что ему уделяют внимание, но который понимает необходимость.

— Всё, госпожа, — сказала Эда, завязывая последний узел.

— Спасибо, — сказала Римма. Коротко, но искренне.

Виталий смотрел на это и думал о том, что Эда делала свою работу хорошо и без суеты — в болоте, без зеркала, без нормальных условий. Это было своего рода мастерство.

Статую они увидели около полудня.

Сначала из болота торчало что-то тёмное под углом — Виталий решил, что просто коряга. Когда подъехали ближе, оказалось, что это верхушка каменного трезубца. Потом под водой угадалась рука, держащая оружие. Потом вся фигура — огромная, ушедшая в топь почти по плечи. Лужа здесь была широкая и неожиданно прозрачная — под водой читалась каменная фигура мужчины в плаще, запрокинутое лицо с тем особым выражением, которое бывает у памятников людям, искренне верившим в своё величие. Там, где фигура уходила глубже, вода чернела. За каменными плечами не было ни дна, ни водорослей — только темнота, уходящая вниз.

— Кто это? — спросил Виталий.

— Не знаем, — сказала Римма. — Давно тут стоит. — Помолчала. — Есть легенда.

— Расскажи, — заметив недовольный взгляд Бренна, Виталий поправился, — расскажите, госпожа?

— Говорят, раньше здесь был замок, и красивая природа, — сказала Римма, — и жил в нём король. Он влюбился в девушку, а она была невестой самого сильного колдуна в этих землях. Король её похитил. Колдун пришёл один к воротам замка и сказал: верни её, или я убью всех. Король стоял на стенах и смеялся — он за стенами, колдун один в поле, что он сделает.

— И?

— Колдун использовал своё самое сильное заклинание. Земля ушла вниз. Замок, стены, рыцари, король — всё под землю. И невеста тоже. И сам колдун.

— Никто не выжил?

— Никто. Говорят, некоторые места на болоте вообще не имеют дна. Там они и лежат — и замок, и те, кто в нём был.

Виталий посмотрел на тёмную воду за каменными плечами.

— Плохая легенда, — сказал он. — Никто не выиграл, все утонули. Рассадник комаринный.

Римма чуть усмехнулась — впервые за всё утро.

Они объехали статую по дуге. Трезубец одиноко торчал из воды, провожая редких путников.

Чуть дальше показались остатки деревни — почерневшие остовы изб, которые давно сгнили и ветер разнёс их струпья по топям. Заборы рассыпались в труху, под мхом угадывались только контуры. Железные ободья от рассохшихся бочек торчали из земли ржавыми кольцами. Камни фундаментов поросли осокой. Проехали мимо, не останавливаясь.

Земля под копытами становилась тверже — сначала чуть, потом отчётливо. Тростник редел, уступая место нормальной траве. Лошади шли бодрее — чувствовали твёрдое под ногами. Даже туман стал как-то жиже, прозрачнее.

Впереди показался холм — настоящий, сухой, с несколькими деревьями на вершине.

— Почти, — сказал Бренн.

А потом из-за холма — топот копыт. Много, чётко, по твёрдому.

Бренн поднял руку. Все встали. Рыцари подтянулись ближе к Римме, взялись за мечи.

Топот приближался. Из-за холма вышли всадники — человек десять, с гербом Торнео на щитах. Серебряный сокол с терновым венцом на тёмно-синем поле. Свои.

Рыцари опустили мечи. Кто-то из встречных уже махал рукой.

Ну вот. Довезли. Дальше — поместье, лорд, чужая политика, в которую меня макнули вместе с ванной. Добро пожаловать. Средневековье. Всё только начинается.

Римма

Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними — истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.

Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.

— Отец.

— Римма. — Он произнёс её имя так, как выдыхают то, что держали в себе всю дорогу. Подошёл, взял её лицо в ладони, оглядел — быстро, жадно, как проверяют, не сон ли это. — Ты жива.

— Жива. — Она позволила себе на секунду прижаться лбом к его плечу.

Только на секунду. Больше нельзя. Двор смотрит.

— Мы все живы.

Он отступил и обвёл взглядом отряд за её спиной: усталых лошадей, Бренна, спешивающегося тяжело, как человек, не спавший три дня, Дарика с перевязанной рукой, Лину, стоящую чуть в стороне от всех, как всегда. Задержался на Виталии — долгим, изучающим взглядом, который тот встретил спокойно, не отводя глаз.