Лёгкие уже рвало кашлем. Он встал на карачки и пополз к выходу, волоча за собой чужие ножны. Обернулся, махнул рукой торговцам под столом — те его не видели и не слышали, они обнимались и кричали. Виталий хотел вернуться. Страх задохнуться в этой коробке оказался сильнее. Он рванулся вперёд и вывалился через порог наружу.

Во дворе всё уже кончилось.

Рыцари обходили тела, переворачивая их носками сапог. Тел было меньше, чем нападавших: когда во дворе полегла половина, остальные ушли в темноту, за огороды, и никто за ними не побежал. Сорна усаживали на лошадь — бок ему перетянули на скорую руку, и он держался за луку обеими руками, серый лицом. Второй латник, обожжённый при выходе, ругался вполголоса и баюкал руку. Один из жеребцов поймал головню, взбесился, ударился о заборный кол и сломал ногу; Дарик зарубил его тут же, одним ударом, и отошёл, вытирая клинок.

Харчевня за спиной горела целиком, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Лошади у коновязи дёргались и пятились от жара.

— Уходим. Пока на пожар не пришли другие, — сказал Бренн, вытирая меч о тряпку.

Куда уходить, было отдельным вопросом. Впереди бунт и заваленный тракт. Позади карвестская земля, которая теперь считалась враждебной. Кому здесь можно верить, не знал никто.

— Пойдём болотами, в обход, — решил Бренн. Он оглядел двор, пнул ближайшего убитого и выругался — на этот раз на себя: — Твою мать. Кого положили, того насмерть. Кто ушёл — ушёл. Ни одного живьём, чтобы спросить.

— Догнать? — спросил Дарик.

— В темноте, на чужой земле, с ранеными и госпожой. — Бренн даже не обернулся. — Нет.

Викель уже сидел на корточках у тела и работал ножом. Срезал прядь волос, сунул за пазуху. Снял с шеи цепочку, поднял кинжал, отрезал кусок плаща с плеча.

— Архимаг иногда читает следы по вещам, — сказал он, не поднимая головы.

Бренн кивнул и повернулся к Римме.

— Это измена, госпожа. Прямая измена маркграфу, вашему отцу.

Виталий слушал вполуха. Он стоял у коновязи, трогал свой целый живот, разглядывал руку и никак не мог уложить это в голове. Эда, стоявшая рядом с бледной молчащей Риммой, заметила его движения и теперь смотрела на него неотрывно, как на сумасшедшего.

Он подошёл к убитому у крыльца, нагнулся и поднял оброненный кем-то кинжал. Резанул себя по подушечке указательного пальца.

Выступила ровная полоса крови. Обычный порез, обычная кровь, обычная боль.

— Приблуда, ты со страху совсем сдурел? Чего делаешь? — прикрикнул один из рыцарей.

— Ага. Типа того, — ответил Виталий.

Он снял с пояса убитого пустые кожаные ножны, прикинул по размеру, повязал поверх шнурка и опустил кинжал внутрь. Вошёл как влитой. Потом оторвал зубами чистый лоскут от своей изрезанной рубахи и перетянул палец.

Коней переседлали быстро, раненых закрепили в сёдлах. Отряд вышел из деревни и сразу свернул с тракта — в туман, к болотам.

Интерлюдия

Остывшая вода

Витёк звонил ему четыре раза за три дня. Первые два — просто так, узнать, не передумал ли насчёт Собаки. Третий — уже с некоторым недоумением. Четвёртый — стоя у подъезда, глядя на тёмные окна третьего этажа, и слушая, как женский голос в трубке сообщает, что абонент не отвечает или временно недоступен.

Он бы забил. Мало ли — уехал, загулял, телефон утопил. Люди пропадают на неделю и возвращаются как ни в чём не бывало.

Но в четверг во двор зашёл мужик лет пятидесяти, крепкий, в старой ветровке, и спросил, не видел ли кто Виталия. Витёк узнал его не сразу — видел пару раз, давно, когда они пацанами дурили у гаражей. Отец.

— Позавчера должен был приехать, — сказал он. — Мать пироги пекла.

Витёк почему-то очень чётко запомнил именно это. Не тревогу в голосе — тревоги как раз не было, голос был ровный. Пироги.

— Он с работы не выходил, — добавил отец. — Со склада звонили. Смену не отработал, и вторую тоже.

Дверь вскрывали в пятницу.

Замок оказался хороший, участковый провозился минут двадцать, потом плюнул и позвал слесаря из ЖЭКа, и тот справился за три минуты — деловито, без интереса, как открывают что угодно, за что платят. Витёк стоял на лестничной клетке, потому что его позвали как понятого, и потому что уходить было нельзя.

В квартире пахло лавандой.

Не затхлостью, не тем сладким, о чём все думают, когда вскрывают дверь и никто не открывал неделю. Просто лавандой — слабо, выветрившись почти до конца, но пахло.

Прихожая. Кроссовки у порога, стоптанные, с продавленными задниками. Сумка у вешалки, из неё торчит край борцовки. Куртка на крючке.

В комнате — диван, на диване вмятина. На подлокотнике кружка с чем-то засохшим на дне, зелёным. Телевизор выключен, но пульт лежал не на месте, а между подушек, и участковый почему-то долго на него смотрел. Телефон — на журнальном столике, экраном вниз, батарея давно села.

— Документы? — спросил участковый.

Отец нашёл паспорт в ящике стола. Молча положил на стол. Рядом с паспортом лежали ключи.

Ключи от квартиры. От той самой, в которую они только что вломились, потому что она была заперта изнутри на один оборот.

Никто ничего не сказал. Просто это как-то повисло.

Дверь в ванную была открыта.

Ванна была полная. Вода — до краёв, мутноватая, с седой плёнкой осевшей пены по кромке, и на кафеле над ней остался белый ободок высохших пузырей. На стуле — одежда. Футболка, спортивки, носки, сложенные не аккуратно, а как бросают, когда торопятся лечь.

Полотенце висело на крючке. Сухое.

Участковый постоял, посмотрел, потом наклонился и опустил в воду два пальца.

— Холодная, — сказал он зачем-то.

Как будто она могла быть тёплой через неделю.

Слесарь ушёл первым. Потом ушёл участковый, оставив бумажку с номером и объяснив, что заявление примут через трое суток, а вообще-то мужик двадцати одного года — это не ребёнок, такие сплошь и рядом уезжают сами, и в девяти случаях из десяти находятся живыми и здоровыми в другом городе, у женщины или в запое.

— Он не пьёт, — сказал отец.

— Все не пьют, — не зло, а просто устало ответил участковый и пошёл вниз.

Витёк остался в прихожей. Отец Виталия стоял в дверях ванной и смотрел на воду, не заходя внутрь. Стоял долго. Потом присел на корточки, вытащил пробку и распрямился, глядя, как вода уходит с тяжёлым, булькающим звуком, и белая плёнка оседает кольцом на дне.

— Он же сказал, что через две недели областные, — сказал Витёк, потому что молчать было хуже. — Он бы не свалил перед стартом. Он же…

Он не договорил, потому что не знал, чем это заканчивают.

Отец не обернулся.

— Иди, парень, — сказал он. — Спасибо, что пришёл.

Витёк спустился во двор, сел на бордюр у подъезда и закурил. Бабка с собакой нарезала круги — маленький пёс тащил её в одну сторону, она тянула в другую.

Он докурил и достал телефон. Пролистал до имени. Нажал. Вспомнил, телефон выключен, лежит на столе.

Витёк убрал телефон и пошёл к Собаке — там сегодня опять собирался полрайона, и говорить об этом было не с кем.

Виталий

Болота начались сразу за деревней — резко, без предупреждения, как всё плохое в любом из миров.

Только что под копытами была дорога — пусть и грунтовая, разбитая, но всё-таки дорога — и вот уже земля стала мягкой, потом влажной, потом начала проваливаться с тихим чавкающим звуком под каждым копытом. Туман лежал плотно, низко, скрывая где кончается твёрдое и начинается трясина. Бренн ехал первым, тыкая перед собой древком копья — медленно, методично. Шаг, тык, шаг, тык.

Лошадей на всех не хватало — одну потеряли ещё во дворе харчевни. Своего коня у Виталия не было. Сорн, раненный в бок, едва держался в седле, и его лошадь тащила двойной вес — раненого и снаряжение. Когда Бренн одним взглядом произвёл распределение — Римма на Пепле, рыцари на своих, — Виталий понял, что остался лишним.