Ладно. Пошли.

Их взяли без шума.

Тесак не сопротивлялся — стоял, глядел прямо, с той же наглостью, и что-то жевал, набычившись. Щур попытался бежать, но во дворе бежать было некуда: солдаты Торнео стояли у ворот и у пролома. Его завалили в бурьяне, у самой стены, и приволокли за шиворот. Он не кричал. Он говорил.

Говорил, что не он. Что все ходили. Что кастелян приказал. Что он вообще стоял снаружи. Что он на дудке играет, спросите кого хотите.

Гарнизон стоял у сарая — тринадцать человек — и молчал.

Крестьяне подходили от деревни. Не толпой, поодиночке, будто случайно, и вставали поодаль, у плетня. Их было много. Никто их не звал.

Виталий поднялся на телегу.

Он посмотрел на жердину, торчащую посреди двора, — ту самую, вчерашнюю, с двумя чертами в утоптанной земле. Тень от неё лежала короткая, утренняя. Никто её не выдернул. Она так и стояла, и, кажется, к ней теперь боялись подходить.

— Вчера, — сказал он громко, — я дал вам слово. Я сказал: все останетесь живы. Все.

Он подождал, пока это осядет.

— Слово я держу.

По двору прошёл шорох — и тут же стих.

— Вчера речь шла о кастеляне, — сказал Виталий. — Я обещал не разбирать, что вы для него делали пятнадцать лет. Воровали, пили, недоимки выбивали, ворота ночью открывали — всё это было при нём, и я в это не полезу. Обещал — и не полезу. Живите.

Он опустил руку и показал на двоих.

— Это — другое дело. И судить его будут отдельно.

Тесак смотрел на него. Не мигая.

— Тесак. Щур. Забрали из деревни девку. Держали в крепости неделю. Про остальное спрашивайте у них — я это вслух произносить не стану. — Голос у него держался ровно, и он сам удивлялся, как это у него выходит. — Это не служба. Кастелян им этого не приказывал, а если приказывал — они мне сейчас скажут, и тогда мы поговорим ещё и об этом.

Он подождал. Тесак молчал. Щур смотрел в землю и мелко дышал.

— Не приказывал, — сказал Виталий. — Значит, они сами.

Он обвёл взглядом двор — тринадцать у сарая, крестьян у плетня, баб, детей на плетнях.

— По вашему закону за насилие вешают, — сказал он. — Мне это объяснили сегодня утром. Не я придумал, не я и отменю.

— Барон, все брали! — заорал Щур. — Все! Спросите Кривого! Спросите…

— Вешайте, — сказал Виталий.

Верёвка нашлась. Викель вчера сказал, что найдётся, и она нашлась — старая, толстая, из-под навеса, где лежала упряжь. Перекладину нашли тоже: балку над воротами конюшни, единственную, которая ещё не сгнила.

Виталий не тронул их пальцем.

Их вешал гарнизон.

Он не приказывал этого — он просто сказал «вешайте» и не сказал кому, и они сделали это сами, быстро, деловито, без единого слова, — те же самые люди, которые вчера вынесли ему связанного кастеляна, не дождавшись, пока тень дойдёт до середины. Двое держали, двое вязали, лысый здоровяк по имени Тесак смотрел на них и жевал желваки, и жевал, и перестал жевать только тогда, когда петля легла ему на шею.

Щур плакал и звал мать.

Смотри, — сказал себе Виталий. — Ты это устроил. Смотри до конца.

И смотрел.

Это оказалось не похоже ни на что.

В харчевне, в лесу, во дворе поместья — там всё решалось быстрее, чем он успевал подумать. Тело делало, голова догоняла. Он бил, потому что если бы не ударил он, ударили бы его. Он потом блевал, но он понимал, за что.

А здесь было время.

Времени было сколько угодно. Пока искали верёвку, пока перекидывали через балку, пока спорили, как ловчее вязать узел, — он стоял на телеге, и никто не собирался его убивать, и он мог в любую секунду сказать одно слово, и всё бы кончилось. И вот это одно слово он не говорил. Стоял и не говорил.

Вот так это, оказывается, и делается. Не рукой. Ртом.

Щур задёргался и обмочился. Тесак повисел с полминуты неподвижно, а потом вдруг начал биться так, что балка застонала, и его пришлось тянуть за ноги.

В толпе у плетня не было ни одного звука.

Виталий стоял на телеге, держал спину прямо и смотрел на балку конюшни. Он видел, как в первом ряду, у самого плетня, стоит Ошим, а рядом с ним женщина в тёмном платке — и она не смотрит на повешенных. Она смотрит на барона.

Долго.

Потом наклоняется, поднимает край подола и уходит.

Когда всё кончилось, Виталий заговорил снова. Голос вышел чужой, но громкий.

— Слово я вам дал и слово сдержал, — сказал он гарнизону. — И дальше буду держать, в обе стороны. Кто остаётся — будет есть каждый день, получать монету и стоять на стене трезвым. Кто не хочет — уходи сегодня до полудня, я не держу и в спину не бью. — Он обвёл их взглядом, всех тринадцать. — А кто пойдёт в деревню брать без моего слова — придёт сюда. К этой балке. Больше я вам ничего объяснять не буду.

Он слез с телеги.

Никто не ушёл.

Ни до полудня, ни ночью, ни на следующий день. Виталий считал их каждое утро, у сарая, поимённо, и каждое утро выходило тринадцать.

Вот это, наверное, и есть самое поганое во всей истории. Им понравилось.

Виталий

Второй раз он спустился в подвал вечером.

К этому часу двор угомонился. Балку над воротами конюшни никто не тронул, только сняли верёвку; двоих ещё днём свезли за деревню и закопали в мокрой земле у болота, где земля брала легко. Виталий поел стоя, у очага, не чувствуя вкуса, и, когда стемнело, взял свечу и пошёл вниз.

Он спускался сюда четвёртый раз за два дня и уже знал на память каждую щербину под ногой. Ступени вели в холод. Пахло мокрым камнем, старой соломой и той особой подвальной сыростью, что лезет под одежду и садится на кости. Свеча выхватывала стену на два шага вперёд, дальше стояла чернота.

Утром я повесил двоих. Сейчас иду разговаривать с третьим, которого, может, тоже стоит повесить. Хороший из меня выходит барон. Плодовитый.

Он переждал на нижней ступени. Руки были в порядке — не дрожали, ничего не просили. Это и было хуже всего. Он думал, что после утра его будет мутить, как мутило после харчевни и после двора поместья, а не мутило. Утром он стоял на телеге, говорил ровным голосом и смотрел, как двое дёргаются на балке, и внутри было пусто и деловито.