— Прости, — сказала она и выровняла лицо. — Просто я раньше не видела человека из другого мира. Ты… не такой, как здесь.

— В смысле голый? — Виталий прикрыл пах руками, прекрасно понимая, что это почти ничего не меняет.

— В смысле вообще. — Она улыбнулась уже по-другому — чуть теплее, чуть смущённее. — Но да. Нам нужно найти тебе одежду.

— Отличная идея. Лучшее, что я слышал за последние… — он запнулся. — Слушай, сколько я вообще здесь? Что произошло? Всадники эти — кто такие?

Что-то в её лице изменилось. Тень, быстрая и серьёзная.

— Слуги одного человека. Очень могущественного, — сказала она, и в её голосе появилась та интонация, которую Виталий умел узнавать: когда тема болезненная, но человек говорит о ней, потому что надо. — Тирана. Здесь его боятся. Многие — даже произносить имя вслух. Те, кто осмеливается выступить против него, очень быстро исчезают. Я расскажу тебе всё — подробно, с самого начала. Но не здесь и не сейчас. Сначала нам нужно выбраться на безопасное расстояние.

Виталий кивнул медленно. Информации было мало, но он понял главное: ситуация не туристическая.

— Хорошо. — Он выдохнул. — Тогда сначала одежда. Потом разговор.

— Подожди здесь. — Она уже разворачивалась. — Я знаю где взять. Если услышишь топот коней — уходи вглубь, не высовывайся. Я найду тебя.

— Топот коней, — повторил он. — Понял.

Она скользнула между деревьями и исчезла.

Виталий остался один.

Он постоял несколько секунд, потом опустился на корни большого дерева — приземистого, кряжистого, с корой, похожей на растрескавшуюся кожу, — и уставился в просвет между ветвями. Там, высоко, всё ещё было синее небо. Всё ещё пели птицы. Лес жил своей жизнью — где-то треснула ветка, прошелестело что-то мелкое в кустах.

Виталий попробовал думать.

Вот что он знал точно: он лёг в ванну дома, в своей квартире, в городе, где родился и вырос. Набрал воду. Добавил пену. Лёг. Закрыл глаза. И — всё.

Теперь он здесь.

Здесь — это поляна в лесу, другое небо, замок вдалеке и девушка, которая ждала его появления. Которая знала, что он придёт. Которая боится всадников, служащих какому-то тирану.

Он провёл ладонью по лицу. Щетина — своя, настоящая, отросла ровно настолько, насколько он помнил. Значит, это не та версия него, которая жила здесь. Это он — тот самый Виталий из Кирова, сторож на складе, самбист, который через две недели должен был ехать на областные.

Должен был.

Он снова посмотрел на небо.

Умер или нет — это был хороший вопрос, на который у него пока не было ответа. Если умер, то смерть выглядела неожиданно насыщенно. Если не умер, то оставалось понять, как он сюда попал и, что, пожалуй, важнее, — можно ли отсюда выбраться.

Из кустов справа что-то выскочило.

Виталий дёрнулся на ноги — рефлекс, тренировка. Принял стойку. И уставился на лису, которая уставилась на него в ответ.

Они так смотрели друг на друга секунды три. Потом лиса дёрнула ухом, фыркнула с очевидным пренебрежением и убежала в кусты.

Виталий медленно выдохнул.

— Ладно, — сказал он вслух, ни к кому в особенности не обращаясь. — Ладно.

Лес шелестел. Где-то высоко в кронах тихо переговаривались птицы. Солнце двигалось — он чувствовал, как меняется угол полос света, падавших между деревьями. Время шло. Этот мир жил.

И Виталий — живой или нет, спящий или нет, сумасшедший или нет — сидел в нём на корнях дерева, голый и совершенно один, и пытался найти какую-нибудь опору, за которую можно держаться.

Опор было немного, но они были: трава настоящая, небо настоящее, лиса настоящая. Девушка — настоящая. Страх в её глазах, когда она говорила о всадниках, — тоже настоящий.

Значит, это не галлюцинация.

Значит, это происходит.

Значит, нужно разобраться.

Когда из-за кустов снова послышался шорох шагов — лёгких, быстрых, знакомых — Виталий встал. На этот раз спокойно, без рывка.

Она вышла на маленькую прогалину со свёртком под мышкой и, увидев его, слегка перевела дыхание — облегчение, что он здесь, что всё в порядке.

— Нашла, — сказала она просто и протянула ему свёрток.

Он развернул ткань. Штаны широкие, рубаха, плащ тёмного сукна. Одежда была чужой — крой незнакомый, ткань плотная, — но это сейчас было самое последнее, о чём он думал. Он оделся быстро, без лишних слов.

Застёгивая плащ, он почувствовал, как что-то внутри встало на место. Не успокоение — не то слово. Скорее — готовность. То самое состояние перед выходом на ковёр, когда всё уже решено и назад дороги нет, и это даже хорошо.

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула. Опустилась на траву у ствола дерева, жестом показала сесть рядом.

— Моё имя Лина, — сказала она, снизу вверх глядя на то, как он запахивает плотную ткань. — А твоё?

— Виталий, — он сел рядом, поджав босые ноги и поправив непривычно широкий ворот рубахи.

— Я обещала объяснить, Виталий, — начала она. — Расскажи мне сначала ты — откуда ты, как оказался здесь. Мне важно понять.

Виталий помолчал. Потом начал говорить — коротко, без лишних деталей. Киров, завод на краю города где работает отец, их панельная пятиэтажка, двор с покосившимися гаражами. Тренировки. Работа на складе по ночам. Ванна, шёпот, вспышка света.

Она слушала внимательно, не перебивая, и в её глазах по мере его рассказа появлялось что-то похожее на изумление — искреннее, незащищённое.

— У вас нет магии? — спросила она, когда он замолчал.

— Нет. — Он подумал. — Ну, то есть, люди верят во всякое, но… нет. Не так.

Она долго смотрела куда-то в сторону, обдумывая это.

— Здесь — есть, — сказала она наконец. — Благодаря ей ты попал сюда. Магия — это сила, неосязаемая, но великая. Король Злободан хочет заполучить всю силу себе, потому нам и нужно уходить. Ты упал на границе между землями его преданного слуги и нашим маркграфством.

— Злободан? Тот, кому служат всадники? — осторожно начал Виталий.

— Да. Остальное потом, — она покачала головой. — Сейчас нам правда нужно двигаться. Здесь слишком открыто, и если они патрулируют этот район, мы можем потерять время, которого у нас нет. Я обещаю — как только окажемся в безопасности, расскажу всё. И о нём, и о том, почему ты здесь, и о том, что нам нужно сделать.

— Нам? — Виталий чуть прищурился.

Она посмотрела на него прямо.

— Тебя призвала наша госпожа, — сказала она. — Я не буду тебя ни в чём убеждать. Но то, что ты здесь, — это не случайность. Таких случайностей не бывает.

Виталий встал. Отряхнул плащ. Посмотрел на далёкий силуэт замка за кромкой холмов.

Двадцать один год в Кирове — и одна ванна с лавандовой пеной всё изменила.

— Веди, — сказал он.

Она поднялась и пошла вперёд — уверенно, не оглядываясь, зная дорогу.

Виталий шёл следом, и лес закрывался за его спиной.

Римма

Маркграф Торнео не спал всю ночь.

Римма знала это без слов. Он стоял у засохшей груши ещё до рассвета — в старом халате, с кружкой давно остывшего чая, и гладил голую ветку так, как гладят что-то живое. По привычке. По памяти.

— Римма, дочь, подойди.

Она подошла. Согнула колени — как учили, как положено, хотя здесь, перед ним, это всегда казалось лишним. Он ответил поклоном, взял её под руку и повёл по дорожке между клумбами, на которых уже несколько лет ничего не росло.

Рассвет только начинался. Небо на востоке — розовое, неуверенное. Трава блестела от росы. Поместье в такой час выглядело почти красиво: темнота скрывала облупившуюся краску, перекошенные рамы, дикую траву, добравшуюся до подоконников первого этажа. Дом был похож на старого пса — не породистого, не холёного, дворового, побитого, которого давно никто не кормил как следует. Но своего. Она любила его именно таким и никогда не говорила этого вслух, боясь, что прозвучит как смирение.