Виталий обошёл стену дважды, постоял у северного заворота, где с одной стороны камня пряталась пустота в две ладони толщиной, а с другой, под рогожей и палым слоем земли, ждала яма, и никому про это больше не сказал — только кивнул Викелю, который и так знал.

У ямы, привалившись к стене, сидел назначенный мужик с жаровней в ногах. Он не спал. Он вообще, кажется, не моргал.

Потом он остался на стене один, и делать до рассвета было нечего, а это, как выяснилось, самое опасное состояние из всех.

Земля, крепость, тридцать солдат, ополченцы, друиды, герб и печать. Ни одного из этих слов я год назад про себя не сказал бы даже в шутку.

И мне не страшно. Вот что странно.

Мне интересно. По-настоящему, как бывало на кафедре, когда задача наконец сходилась: я стою на своей стене, жду войско и думаю не про смерть, а про то, хватит ли напора в перемычке и не разнесёт ли скобу раньше срока.

А потом я про это вспоминаю — и всё гаснет.

Потому что это не моё. Не в смысле «отнимут». В смысле — не мой мир, не моя война, не мои люди. Я в это втянулся, как втягиваются в чужой спор в чужой компании: сперва неудобно молчать, потом неудобно уйти, а потом уже орёшь громче всех и не помнишь, с чего началось.

Возьмёт Кресвел Крорн — и что? Ну возьмёт. Проиграет Геллерт войну — ну проиграет. Тут триста лет до меня проигрывали войны, и трава как росла, так и росла.

Мне плевать. Стыдно, но плевать.

Не плевать мне ровно на одно — на то, что будет со мной.

Он положил ладони на мокрый холодный камень зубца и постоял так.

И вот тут никто ничего мне не скажет. Ни Викель, ни Хорн, ни Геллерт. Один старик в Солдаре, может быть, знает половину — и тот уехал на север рыться в старых бумагах. Хорн сообщил мне это между делом, как погоду, и я честно ответил, что мне это ничего не говорит.

Соврал. Не Хорну — себе. Во всём Воренне есть ровно одна старая бумага, которая могла бы меня заинтересовать, и старик поехал за ней.

Может, мне тут вообще нельзя умирать. Может, я подохну на этой стене — и всё, конец, никакого Кирова, никакой ванны, просто мясо на камнях, и кто-то потом не спросит моего имени, как я не спросил имени старика у ворот.

А может, наоборот. Может, только так отсюда и возвращаются, и вся эта история — очень длинный и очень подробный способ дойти до нужной двери.

И самое поганое: я не знаю, какого из двух ответов мне хотелось бы больше.

Внизу, у костров, кто-то засмеялся — коротко, устало, над чем-то своим, и смех сразу оборвался.

Куча дел. Куча людей. Стена, мешки, лебёдки, письма, имена, которых я так и не спросил.

Интересно — задачи. Жить — неинтересно.

Он поднялся к себе перед самым рассветом, вынул из кармана письмо, посмотрел на недописанную строчку и не сжёг его.

Просто убрал обратно, к жетонам, и пошёл вниз, потому что светлело.

До рассвета оставалось меньше часа. Это был весь срок, который у них был.

Виталий

Ответ отвезли к воротам на рассвете — не письмом и не через герольда.

Ворота приоткрыли ровно настолько, чтобы в проёме стал виден один человек без меча в руке, и Виталий стоял в этом проёме и ждал, пока всадник с белой тряпкой подъедет ближе, чем ему было нужно, и разглядит лицо.

— Барон Кресвел спрашивает ответ.

— Он его видит, — сказал Виталий. — Я тут. Не прячусь и никого не выдам. Остальное передашь сам: хотите деревню — деревни нет, я её увёл. Хотите меня — попробуйте.

Второй раз за месяц говорю «попробуй» человеку с армией за спиной. Вырабатывается вредная привычка.

Всадник развернул коня молча, и ворота за спиной у Виталия закрыли так же тихо, как открыли.

Кресвел встал в двух полётах стрелы, широким полукругом, и с надвратной башни было видно всё: пехоту в центре, конных по флангам и две крытые телеги в глубине строя, вокруг которых оставили пустоту на десять шагов.

Виталий считал.

Их было много. Почти две сотни в центре, кавалерии около сорока по флангам, несколько человек у телег и сам барон Кресвел еще с десятком всадников охраны.

Строй качнулся. Пошёл.

Земля загудела — не сильно, ровно, тем низким гулом, каким гудит любая масса людей и коней, идущая разом. Виталий вспомнил гул из сна про поле и дальше вспоминать не стал.

— Ждём! — крикнул Викель вдоль стены. — Всем ждать слова! Никто раньше времени!

— Никто раньше времени! — повторили слева.

— Никто раньше! — повторили дальше.

Пехота пошла первой: две сотни, широким наметом, в единственный сухой подход от деревни — тот самый, что Виталий три дня разглядывал с дамбы, прикидывая нагрузки.

Он дождался, пока голова колонны дошла до сухого пня у обочины, выбранного заранее как метка.

— Пошёл! — крикнул он вниз, в кусты у ручья.

Мужик у перемычки выбил скобу одним ударом кувалды.

Секунду ничего не было.

Не сработало.

Три дня расчётов. Не сработало.

Заслонка подалась разом, и вода, копившаяся за дамбой, ушла вниз широким мутным языком.

Низина приняла её жадно.

Сухой подход поплыл — не мгновенно, но быстрее, чем успела сообразить голова колонны: передние ещё шли ровно, задние уже вязли, и строй разваливался на пятна. Люди барахтались. Люди поскальзывались и падали. Кто-то орал.

На стене закричали.

Работает.

Оно правда работает.

— Лучники! — заорал Викель. — По вязким! Бей по вязким!

Двенадцать луков со стены — это не залп, это ровный дурной стук по щитам и редкие крики внизу.

Кресвеловы стрелки били в ответ и били хорошо, но бойницы кастелян в своё время нарезал узкие, камня не пожалел, и стрелы уходили в камень. Один из его лучников всё-таки сел на корточки с древком в плече — сел и стал ругаться.

— Живой?

— Живой, барон. Обидно только.

Пехота замешкалась.

— Лебёдки! — крикнул Викель.

Брёвна и камни в мешковине пошли вниз не залпом, а вразнобой, каждый расчёт по своей цели, и там, где падало, строй проседал воронкой. С правого фланга подошли слишком близко, и оттуда полилось масло из жаровен. Запах дошёл до стены раньше криков.

У болотной стены поднялось вороньё.

Виталий обернулся на звук. Внизу, во дворе, двое друидов стояли лицом к стене, задрав головы, и один тянул руки вверх ладонями наружу, как тянут к печке.

Птицы шли с болота низко и густо, прошли над зубцами и упали на тех, кто вязнул. В строю внизу начали закрываться руками.

— Глаза выклюют, — сказал Викель почти с уважением. — Хорошая пакость.

Земля под передними пехотинцами шевельнулась, и из жижи полезли корни — тонкие, мокрые, живые. Обвивали самых медлительных и тянули в жижу попутно ломая кости.

Я уже видел что-то подобное, в Верендиле, в первую свою неделю. Тогда это было направлено в меня.

Хорошо, что теперь не в меня.

Лина поднялась на стену справа.

— Ты обещала быть внизу.

— Соврала, — сказала она и села на корточки за зубцом, не объясняя дальше.

Виталий смотрел, как она вытянула руку в щель между камнями. В ладони у неё ничего не было.

Внизу, у самой кромки воды, ольха тряхнула ветками разом.

Листья пошли низко и быстро, вдоль воды. Один из кресвеловых пехотинцев поднял щит на птиц и сел, зажимая горло. Второй уронил копьё и стал смотреть на своё запястье. Третьему подрезало под коленом, и он ушёл в жижу лицом.

— Далеко бьёшь, — сказал Виталий.

— Со двора не бью. Со двора я деревьев не вижу.

Значит, соврала не сегодня. Соврала девять дней назад, чтобы я не спорил.

Ладно. Спорить и правда было бы некогда.

Первая волна откатилась — не разбитая, остановленная.

Низина между стеной и деревней стала мутным полем с брошенными телами, барахтающимися людьми, которые вытаскивали друг друга за руки из жижи под редкими стрелами со стены.