Три шага, короткий, некрасивый выпад от плеча — и вес, весь, до последнего килограмма, в остриё.

В книгах голову сносят одним ударом. На деле сталь встретила сопротивление: жилы, хрящи, позвонки. Голову отсечь не вышло. Меч завяз где-то на середине горла с глухим чавкающим звуком, и Виталий по инерции въехал в мага плечом, как въезжал в манекен на отработке, и они повалились вместе.

Но этого хватило.

Маг захлебнулся собственным криком. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — хлынула Виталию на руки, на рубаху, на лицо. Горячая, солёная. Парень упал навзничь и затих.

В лесу стало тихо.

Только пантера тяжело дышала в трёх шагах.

Виталий стоял на коленях. Пальцы мёртвой хваткой держали рукоять. Внутри всё звенело — та самая эйфория выжившего, чистый адреналин, сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в уши. Он был жив.

Пантера сделала шаг к нему.

Жёлтые немигающие глаза смотрели прямо в его окровавленное лицо. Виталий медленно опустил меч. Руки ходили ходуном, страх никуда не делся: он понимал, что если кошка бросится — не успеет даже замахнуться. Но что-то шептало внутри: стой. Не двигайся. Не провоцируй.

Контуры чёрной шкуры поплыли.

Воздух вокруг кошки задрожал, заискрился зеленоватым. Чёрная шерсть стремительно втягивалась, обнажая бледную человеческую кожу. Лапы вытянулись в длинные ноги, спина выпрямилась, по плечам рассыпались тёмные спутанные волосы.

На коленях перед ним сидела Лина. Голая.

Она тяжело дышала. На плече и на животе — алые брызги чужой крови, и это её, кажется, вообще не волновало. Потянулась, как потягивается кошка после сна, и отвела волосы назад, открывая шею.

Виталий застыл.

Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о корень.

Голова шла кругом от запаха крови и пережитого — и тело, ничего не спросив, откликнулось само. Не на неё даже. На то, что он ещё дышит.

Лина заметила. Взгляд скользнул вниз и обратно. На губах появилась лёгкая усмешка — понимающая, без насмешки.

— Силён ты рубить, приблуда, — тихо сказала она, утирая кровь со щеки. — Всю рубаху изгваздал.

— Ты… — голос сорвался. — Голая.

— Знаю. — Она чуть приподняла бровь, как объясняют очевидное. — Одежда при перекиде рвётся. Только добро переводить. Мы, лесные, к этому привычные. — Пауза. — Я тебя на поляне тоже голым видела. Чего глаза прячешь?

Виталий сглотнул сухую слюну. Между ними проскочило что-то — осязаемое, как воздух перед грозой.

И в этот момент накрыло.

Эйфория схлынула — и под ней оказалось то, что она прикрывала. Его затрясло, крупно, резко. Виталий посмотрел на свои ладони. Они были чёрными от чужой крови. Той самой, которая минуту назад текла в жилах парня, лежавшего сейчас с разворочённым горлом во мху.

Он убил человека. Не в кино, не в игре — по-настоящему, своими руками, чувствуя, как сталь вязнет в живом. Этот парень — злой, страшный, наводивший на него огонь — секунду назад дышал. У него было горло. Артерия. Позвонки. Теперь всё это, мокрое и разорванное, лежало в метре от Виталия в прелой листве.

Тошнота поднялась снизу, острая и настоящая.

— Твою мать, — прошептал он, оседая спиной на ствол. — Я же ему… горло… насквозь.

Лина посерьёзнела мгновенно. Кошачьей пластикой переставила колени, придвинулась вплотную — не стесняясь наготы — и положила тёплые ладони ему на трясущиеся щёки. От её рук пахло живым теплом, и этот запах перебил кровь.

— Тихо. Дыши, Виталий. — Голос стал другим, мягким, воркующим: так успокаивают испуганного зверя. — Твоя правда была. Не ты его — так он тебя. Ты выжил. Дыши.

— Он всё равно человек, — выдавил Виталий.

— Человек, — согласилась Лина. — Злободанов пёс. Он знал, на что шёл, когда надел эти тряпки и сунулся в наш лес. — Пауза. — Первый раз всегда так. Потом не проходит. Просто привыкаешь.

Виталий зажмурился. Ладони её были тёплыми. Дрожь понемногу утихала, оставляя после себя свинцовую усталость.

— Почему они здесь? — спросил он, не открывая глаз. — В лесу.

Лина помолчала. Убрала руки, поднялась. Прямая, белая на фоне тёмного леса.

— Может, они за тобой пришли, — сказала она. — Раньше в Верендил не совались. Раз они здесь — значит, что-то случилось. Надо идти. Прямо сейчас.

Виталий открыл глаза. Посмотрел на неё. На мертвецов в мху. На меч у своих ног.

Поднял меч.

Он никогда не держал в руках ничего тяжелее разводного ключа. Меч был неудобный, тяжёлый, с дурацким балансом. Но кровь на нём была настоящая, и это делало его очень конкретной вещью в очень конкретном мире. Виталий провёл ладонью по клинку — и почувствовал жжение. Сначала лёгкое, потом сильнее: руку тянуло к стали, будто магнитом. Он отдёрнул ладонь.

Показалось.

— Одежду твою где искать? — спросил он.

— В кустах оставила, когда перекидывалась. Рядом.

— Тогда иди одевайся. — Он встал. Ноги держали. — А то мне сложно думать, когда ты так стоишь.

Лина посмотрела на него — и во взгляде мелькнуло что-то, что он не успел прочитать. Потом развернулась и пошла в кусты.

Виталий остался стоять над телами в вечернем лесу. Внутри было пусто и тяжело — как бывает после очень плохого сна, который оказался правдой.

Он подобрал плащ, вытер лицо. Кровь размазалась, но не ушла.

Ну вот. Теперь понятнее, во что я вляпался.

Из кустов вышла Лина — уже одетая. Бросила на него быстрый взгляд. Кивнула в сторону от трупов.

— Идём.

И они пошли.

Виталий

Эшкорн встретил их запахом дыма и тревогой.

Не той тихой деревенской тревогой, которая бывает, когда корова захромала или сосед не вернулся с поля. Другой. Люди стояли группами, говорили вполголоса, дети не бегали. У колодца двое друидов в дорожных плащах о чём-то коротко переговаривались с Маррой, и та слушала, не отрывая взгляда от дороги, откуда пришли Виталий с Линой.

Он понял, что это и есть Марра, раньше, чем ему сказали. Одета она была как все здесь, в тряпьё, но держалась иначе: прямая спина, плавные движения, лицо человека, которого в этой деревне не переспоришь. Она напомнила ему учительницу физкультуры из школы — немолодую, статную, из тех, при ком старшие пацаны переставали ржать.

Марра увидела их, кивнула своим и шагнула навстречу.

Остановилась. Посмотрела — не как смотрят на незнакомца, а как смотрят на что-то неожиданное в давно знакомом месте. Быстро, оценивающе, с той особой внимательностью, какая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

— Нашла, — сказала она Лине. Не вопросом.

— Нашла, — подтвердила та.

— Крепкий. — Марра обошла Виталия медленно, как обходят лошадь на ярмарке. Он позволил: отчасти потому, что устал спорить с непонятным, отчасти потому, что в деревне было человек тридцать и все они смотрели в его сторону. — Цел?

— Да.

Странное дело: стоило выйти из леса, и стало спокойнее. Он по-прежнему ничего не понимал, но ощущение, что ты за забором, а не в поле, пришло само.

Марра остановилась. Посмотрела на его рубаху — кровь уже почернела и засохла, но её было много.

— Это не твоя кровь.

— Нет. Не моя. Ваших врагов.

Она снова кивнула — коротко, будто это что-то подтвердило в её голове.

— Идём. Там госпожа Торнео. Ей уже лучше. Вам нужно поговорить.

Госпожу Торнео он увидел сразу.