Что-то, за что не стыдно платить человеком.

Она встала.

— Спасибо, дядя.

— Не за что. — Ратмир поднялся тоже, придерживаясь за стол; колени у него скрипели, как рассохшаяся дверь. — Ты ешь-то?

— Ем.

— Ну-ну.

Она дошла до двери и уже взялась за ручку, когда он сказал ей в спину — буднично, без нажима, как говорят о погоде:

— И вот ещё. Ты пить брось.

Римма замерла.

— Я не…

— Племянница. — Ратмир даже не обернулся. — Я тридцать лет командую людьми, которые пьют. Я это по лицу читаю быстрее, чем по бумаге. — Он сложил письмо и сунул за отворот. — Я тебе не запрещаю и отцу не напишу. Я тебе одно скажу и больше не вернусь к этому.

— Что?

— Тот, кто спит с вина, просыпается не тогда, когда его будят, — сказал он. — А тебя однажды разбудят.

В ту ночь она к кувшину не пошла.

Лежала, обхватив колени, слушала, как за дверью ровно и неглубоко дышит Эда, и ждала — не сна, а той, седой, с красными глазами.

Седая пришла.

Всё было как всегда: кость, зеркало, пение без языка. Только на этот раз, когда старшая Римма подняла руку, Римма посмотрела не на неё.

Она посмотрела под ноги.

Пол был зеркальный, и в нём отражался не потолок. В нём отражалась ночь, и в ночи горел огонь — не свеча, не факел: длинная неровная полоса огня, как горит стена или стог, и на фоне этого огня стояли люди с копьями, и копий было много, и они шли.

Это не мой сон, успела подумать Римма. Это не про меня.

Вороны закричали разборчиво, и она проснулась.

За окном был чёрный Солдар в белых точках фонарей, которые не гасли никогда.

Римма села на постели, обхватила колени и просидела так до серого света, и в этот раз ей не было страшно.

Ей было некогда бояться.

Она считала дни до того, как научится хоть чему-нибудь.

Виталий

Виталий увидел, как открылись ворота, — и она стояла посреди двора, как стояла когда-то на поляне в лесу: прямая, тёмная, с косой через плечо, с той спокойной звериной уверенностью, которую он ни у кого больше не встречал. За ней — четверо друидов: плетёные шнуры на запястьях, простая одежда, лица, привыкшие к лесу больше, чем к людям.

Тоже наверное превращаются в пантер, одежда у них такая же как у неё. Интересно, они только в пантер превращаются?

А ещё с ними приехал купец.

Настоящий, с телегой, — но товар у него был чудной. Не соль, не железо. Посуда, гладкая и лёгкая, вырезанная из дерева и ещё из чего-то, чего Виталий не знал, — не то кости, не то спрессованной коры. Гребни, застёжки, бусы из семян и полированного дерева. Ткань — грубоватая, но тёплая и живая на ощупь, крашенная лесом, не мареной. Лесной товар. Друидский. Виталий таких вещей в глаза не видел и понял, что за такими на его будущий торг поедут издалека — хотя бы поглазеть.

— Лина.

— Виталий.

Он подошёл. Стоял, глупо не зная, что делать руками, — а она смотрела на него снизу вверх, без улыбки, но и без холода, и в её карих глазах было что-то тёплое и очень усталое.

— Живой, — сказала она. — Стену поднял. Знамя вон повесил. Хороший герб.

— Хороший, — согласился он. И, не сдержавшись, улыбнулся во весь рот. — Рад тебя видеть. Не представляешь как.

— Представляю. По лицу вижу.

Ну хоть кто-то нормальный. Не торгуется, не грозит, не объясняет, где у меня мягко. Просто пришла.

Они говорили вечером, у огня, когда друиды разошлись по двору, купец распряг телегу, а чёрная кошка ушла в темноту за стену — «на охоту», сказала Лина, и Виталий решил не уточнять, на чью.

— Зачем ты уходила? — спросил он. — Тогда, из поместья. Так вдруг.

— Не про тебя речь была, барон, — сказала Лина. — Марра разослала нас по всему югу разом: кто где встал, куда едет, что везёт. Меня — сюда. Верендил, Озёрный город, граница с Балетори. Не Крорн смотреть. Край смотреть.

— И что высмотрела?

— Сперва — тихо. — Она смотрела в огонь. — Ходила трактами да берегом, слушала, и всё было как год назад: пастухи, купцы, обычная дрянь на дорогах. А потом со стороны Балетори людей прибавилось. Не войском — по двое, по трое, но чаще прежнего и тише прежнего. — Она поворошила прутиком угли. — Марра, как узнала, всех свободных поставила лес караулить. А меня с этими четырьмя — сюда.

— Почему сюда, а не в лес со всеми?

— Потому что Крорн — как раз то место, через которое оно пойдёт, если пойдёт. — Лина пожала плечом. — А ещё потому, что я тебя знаю. Даже слишком знаю, чтобы Марра поручила это кому другому.

Прямо сказала. Спасибо, что не заставила гадать.

— А остальные откуда? Купец, друиды.

— Друидов Марра отпустила. Немного. — Лина кивнула на двор, на кошку в темноте. — Не воевать за твоего маркграфа. А потому, что Крорн — замок на двери в наш лес. Возьмут Крорн с юга — следующий Верендил. Мы держим дверь, Барон. А ты в дверях стоишь. Заодно уж и тебя подержим.

— А купец?

— Купец сам увязался. — Впервые за вечер она чуть усмехнулась. — Прознал, что тут новый барон торг завёл и проходящих не режет. Лесные тоже слышат, что где делается. Будет твой торг, барон. К тебе за нашим товаром поедут — больше негде взять.

И этот про торг. Сговорились они все, что ли.

— Пока меня несла дорога, — продолжала Лина ровнее, — мы говорили и с Озёрным. С бароном Тодэосом.

— Это который в озерном городе сидит? — сказал Виталий.

— Он. Тодэос за войну ни за кого. Ему всё равно, чей зад на троне. — Лина подобрала прутик, чиркнула по золе. — Но границу свою он держать будет, крепко. Через них не пройти Балетори в обход. Он подтвердил. Через нас. Это значит, барон, что с одной стороны, с озёрной, тебе в спину не ударят. Одна сторона из четырёх — закрыта. Уже кое-что.

Одна из четырёх. Всё лучше, чем ноль из четырёх.

— Спасибо, — сказал он. И, помолчав: — А что в лесу?

Лицо у Лины стало другим. Не испуганным — она не умела пугаться, — а жёстким.

— Дрянь в лесу, — сказала она. — Лиходеев прибыло. Много. Раньше по трактам сидела куральская рвань, ты их видел, — этих я знаю, эти понятны, голодные и злые. А нынче в самом Верендиле, в глуши, где чужому делать нечего, завелись новые. Ходят отрядами. Эти сидят тихо, точно ждут. — Она сломала прутик. — Я на них охотилась. Взять живым — не вышло: не сдаются. Ни один. Грызут траву, а не сдаются. Такого, Виталий, у обычной рвани не бывает. Обычная рвань живёт, чтоб жить. А эти живут, чтоб не попасться. Разница большая.

— Чьи они? Балетори? Злободан?

— Не знаю. — Лина посмотрела на него. — И вот это мне не нравится больше всего. У лиходея всегда есть хозяин, даже если он сам его не назовёт, — по повадке видно, по оружию, по тому, как жрёт и где спит. А у этих не читается. Их будто нарочно сделали такими, чтоб не читались. — Она отвернулась к огню. — Кто-то сеет их в моём лесу горстями. И я не знаю кто. И до конца, чую, узнаю не по-доброму.

Они помолчали.

— И… да, — сказала Лина ещё тише, не глядя на него. — Ещё я хотела посмотреть, живой ли ты. Это уже не Марра. Это я.

Она сказала это ровно, без нажима, и не стала ничего добавлять, и он не стал. Между ними лежало то, что оборвалось её уходом, — взрослое, без обещаний, честное для обоих. Оба это знали. Оба знали, что сейчас не время, и, может, времени и не будет, и что это тоже честно.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он только.

— Здесь, — сказала Лина. — Пока здесь.

Дальше было то, что Виталий умел, — работа.

Он готовил крепость так, как проектировал бы что угодно на кафедре: от нагрузки. Нагрузка была — Кресвелл. Значит, надо было решить, где она сломается о его стену, а где стена сломается о неё, и во втором случае сделать так, чтоб не насмерть.

Припасы он свёл вниз, в подвал под башней, — сырой, глубокий, единственное место, которое кастелян строил на совесть тоже знало лучшие времена. Зерно, солонину, воду, стрелы, всё, что копили и что теперь тащили из деревни. Радим водил учёт по дощечке, чёркал углём, ругался с бабами, недодававшими мешки.