Ладно.

Сперва Кресвел. Он большой, он снаружи, он идёт с войском, и от него нельзя закрыть глаза и сделать вид, что не было.

А банду я не забуду. Просто им придётся подождать своей очереди.

За дверью уже топотали ноги — Викель, разбуженный шумом, вбегал с обнажённым мечом, и за ним двое солдат с факелами, и в их свете комната открылась во всей красе: кровь на досках, мокрые тёмные пятна на полу вместо тел, мёртвая женщина у стены, и барон Крорна, стоящий посреди всего этого на трясущихся ногах, весь в чужой крови.

— Барон… — начал Викель и осёкся.

— Стряпуха, — сказал Виталий. — Нашлась.

Голова у него закружилась снова — то ли от яда, то ли от того, что железо ушло из тела так же резко, как пришло, — и он сел на пол там, где стоял, и до самого рассвета к нему больше никто не приставал с вопросами, на которые у него всё равно не было ответов.

Утром, когда яд — или страх, или что там было — отпустило достаточно, чтобы он снова мог стоять, не держась за стену, Викель нашёл его во дворе.

— Тело сожгли, — сказал он без предисловий. — Не хоронить же её со всеми почестями. В деревне сказали, что стряпуха ушла с концами, прихватив кое-какое серебро, — соврали один раз, чтобы не врать потом каждому по отдельности.

— А то, что растаяло?

— А про то, что растаяло, барон, я лично никому рассказывать не собираюсь. Ни в деревне, не сейчас. Архимагу сообщить нужно, когда он вернется, Маркграфу тоже следует написать. В деревне — не нужно, люди боятся того, что понимают через слово «колдовство». А того, что ни в какое слово не лезет, боятся так, что бегут из баронства, — а бежать нам сейчас нельзя.

Разумно. Не хватало чтобы перед приходом Кресвелла народ разбежался.

— Гонец за лекарем всё ещё едет, — добавил Викель. — Может, догнать, вернуть? Раз уже сам справился.

Виталий подумал о своём горле, которое до сих пор саднило при каждом глотке, и о том, что до Кресвела оставалось, если Хорн не соврал, около недели.

— Пусть едет, — сказал он. — Лекарь в крепости лишним не будет, кого бы он ни лечил в итоге — меня или тех, кто менее защищён.

Он поднял взгляд на башню, туда, где за узким окном ночью лежало единственное настоящее тело, и подумал о банде, которая теперь знает: барон Крорна железный не только на словах, и что он это пережил.

Одним поводом бояться меня у них стало больше. Одним поводом не соваться сюда до Кресвела — тоже. Или наоборот, как бы они не ударили с тыла вместе с Кресвелом.

Ладно, подождут своей очереди вместе со всеми остальными. А очередь у меня, кажется, будет длинная.

Римма

С отъезда Коррина она вела свой счёт — не мелом на доске, как Майза, а зарубками на обороте старой тетради, по одной в вечер, для себя одной. В тот день зарубок набралось двадцать одна.

Три недели. Три недели без него — и город совершенно не замечает, что архимага нет никогда. Столица живёт своей жизнью.

Магический совет столько без магистра не сидел никогда — обычно отъезд архимага укладывался в неделю, очень редко в две. Сейчас шла четвёртая. Куда и зачем уехал Коррин, Ратмир не говорил, а Римма не спрашивала — догадывалась, что ответ ей не понравится, — а советом на это время управляла магистра Велла, которую он оставил вместо себя.

Разница была не в том, кто сидит во главе стола: Велла вела дела тем же тоном, тем же порядком, теми же бумагами, что и Коррин. Разве что раз в несколько дней присылала кого-нибудь спросить, как госпожа Торнео себя чувствует, не болит ли рука, хорошо ли спит, — заботливо, ровно настолько, насколько заботлив бывает человек, для которого это часть должности, а не часть сердца.

Указ зачитали на площади перед ратушей в полдень, и к вечеру его знал весь город — не по бумаге, а по пересказам, а пересказ всегда хуже оригинала, потому что в него добавляют то, чего в бумаге не было, но что все и так подумали.

Римме принесли не пересказ. Ратмир прислал за ней раньше среды, и это само по себе было ответом на вопрос, который она ещё не задала.

— Читай, — сказал он серому, когда она вошла.

Серый читал по памяти, как всегда, и в этот раз память у него была особенно ровная — так читают то, что заучивали, зная, что переспросят трижды.

— «Божий суд, свершённый в землях маркграфства Воренн в исходе весны сего года между рыцарем Родериком Кресвелом и человеком, назвавшимся Виталием, признаётся недействительным и не имевшим законной силы. Означенный Виталий на день поединка не был дворянином — ни по рождению, ни по пожалованию, каковое пожалование воспоследовало лишь позднее, — простолюдин же стороной божьего суда быть не может, ибо суд сей есть право, данное лишь дворянину против дворянина, и не про него писан. Означенный простолюдин повинен в убийстве рыцаря Кресвела, свершённом обманом под видом законного поединка, каковым поединок этот не был и быть не мог. Короною повелевается: маркграфу Геллерту Торнео означенного простолюдина выдать для суда короны в Айронвейле в срок две недели от сего дня. Неисполнение почтётся укрывательством убийцы и неповиновением короне».

Серый замолчал.

Римма стояла и слушала, как в ушах становится тихо — так же тихо, как в зале Майзы после осыпавшейся крови, и это молчание в голове она уже начинала узнавать в лицо.

Простолюдин.

Не чудовище, не что-то противное божьей воле — просто счёт по бумагам. В миг, когда он вступился за меня, у него не было титула. Титул дали чуть позже, но закон Злободана считает иначе. Они охотно искали трещину в законе — и нашли её там, где искать проще всего: в дате.

— Отец ответил? — спросила она.

— Ответил, — сказал Ратмир. — Вчера же, не думая ночь. Отказал.

— Как отказал?

— Коротко. — Ратмир взял со стола лист — не тот, что читал серый, а свой, исписанный его собственной тяжёлой рукой, черновик или копию. — «Виталий принят в мой дом, наделён титулом и землёй по моему праву маркграфа, и суд над ним — моё дело, а не дело тех, кто судит по бумаге издалека, не видав ни человека, ни того, что он сделал, ни того, кто оскорбил мою дочь первым. Он мой вассал — что хочу, то с ним и ворочу, и никому в том отчёта не должен. А будут у барона Кресвела вопросы по закону и по праву — милости прошу задать их лично, у стен Крорна, или у меня в поместье а не через грамоты. Дурно воспитанный вассал — всегда след дурного сюзерена». Всё. Ни слова больше.

Отец никогда не пишет ни слова больше, когда пишет главное.

— Это война, — сказала Римма.

— Это война на бумаге, — сказал Ратмир. — Была она и до бумаги — кровью, на дорогах, гонцами. Бумага её просто назвала. — Он посмотрел на неё в упор. — Теперь садись. Дальше хуже.

Она села.

— Кресвел выступил, — сказал серый. — Не тайно. Открыто, с гербом, с трубачом впереди. Идёт не воевать маркграфство — идёт, как сказано в грамоте, арестовать беглого убийцу, засевшего в захваченном баронстве. По этой грамоте у него есть право войти в любые земли короны, включая ваши, и там, где право есть, войско не нужно скрывать.

— Крорн, — сказала Римма.

— Крорн, госпожа.

Они не объявляют войну дому Торнео. Они объявляют охоту на зверя, который случайно живёт в доме Торнео. И зверя можно брать голыми руками, при свидетелях, по закону, — а тем, кто зверя прячет, скажут потом, что нечего было прятать преступника.

Умно. По-настоящему умно. Так умно, что хочется кого-нибудь ударить.

— Сколько у него времени? — спросила она.

— По грамоте — две недели на выдачу. По факту — меньше. — Ратмир свернул свой лист и убрал в стол, аккуратно, будто от этого движения зависело, сбудется написанное или нет. — Кресвел не станет ждать две недели у ворот, вежливо постукивая. Он придёт, когда придёт, и объявит, что маркграф не выдал — стало быть, укрывает, стало быть, вход в баронство законен с оружием.